Апология ужаса

Апология ужаса

Владимир Варава



Варава Владимир Владимирович
 (р. 1967) – доктор философских наук, профессор, член Союза писателей России, автор около двухсот работ по русской философии и культуре.




АПОЛОГИЯ УЖАСА

«Мы живем в ужасное время, наша жизнь окружена сплошными ужасами!» – часто можно слышать такое восклицание сегодня. Действительно, лексема «ужас», пожалуй, наиболее употребительное  сейчас экспрессивное средство. Ужасы реальной жизни, да еще бесконечный хоррор киноиндустрии создают такое стойкое ощущение непреходящего ужаса.

Но в действительности мы страдаем не от избытка ужаса, а от его, как ни парадоксально, нехватки. Мы сегодня не знаем, что такое настоящий ужас, тот священный страх и трепет, которым всегда питались высшие силы культуры, и поэтому ищем бесконечные подмены ужаса его суррогатными формами.

Настоящий ужас трагичен и велик; это он стал подлинным истоком для Ницше, Кьеркегора и Достоевского, это он возвел философию Хайдеггера на абсолютно непревзойденную высоту, это он напитал живительной влагой творчество Кафки и Платонова, создавших невиданные ранее формы литературы. Не зря Бердяев сказал, что «тоска переходит в ужас перед тайной бытия», наделив ужас духовным и нравственным значением. Именно этот духовный ужас оплодотворял творчество таких разных писателей и философов как Лев Толстой и Владимир Набоков, Лев Шестов и Василий Розанов, Михаил Арцыбашев и Антон Чехов. Коснулся он своей божественной рукой и Леонида Андреева, и Гайто Газданова, и Бориса Поплавского …

Ужас, это прежде всего ужас смерти. Для творчества этот ужас самый продуктивный; талантливый человек всегда тоньше и острее чувствует этот ужас, но может сублимировать его в текст. «Толстого – канон этого чувства и основанного на нем великого творчества. Правда, не всегда, далеко не всегда: силы ужаса велики, и часто творческая натура, как правило, психологически и социально незащищенная, терпит крах, едва успев прокричать перед бездной свои гениальные прозрения. Думаю, что, например, и Чехов и Ницше, заглянувшие в одну и ту же бездну, были смертельно ранены ее чудовищным ужасом и далеко не все сказали, что смогли бы. Но главное, что именно сказали эти творцы перед ликом ужасной бездны.

Но не только перед смертью возникает ужас. Ужас может быть и перед бытием, самим существованием, как например, в рассказе Набокова «Ужас». Но вот такие великие чувства и основанные на них великие тексты беспощадно покинули нашу становящуюся все более унылой и скучной культуру, в которой господствуют, увы,  банальные проекции мелкого ужаса. Человек способный ужасаться не просто чему-то «ужасному» в жизни или в искусстве, но самим существованием – приближен к истинному образу человека. А с этим у нас сейчас проблемы: нехватка истинной человечности.

Западные интеллектуалы давно уже заметили, что обывательская страсть к ужасному и страшному есть ни что иное, как единственная возможность компенсировать убийственно скуку, в которую погружена повседневность при всей ее внешней фестивальной броскости. Жиль Липовецки еще в 80-годы 20 века обозначил ситуацию предельно емко и точно: «Эра пустоты». Чудовищная внутренняя пустота, которую не заполнить ничем, – вот что гложет уже и нашего соотечественника. Как бы ни было много шума в политике и культуре, все это не может скрыть той экзистенциальной дыры, которая увеличивается с каждым днем. Если мир и погибнет от чего-то, то он погибнет от пошлой и банальной скуки. Вот и ищет современник чего-то необычного, душераздирающего не только в фильмах ужаса, но и в СМИ, не гнушаясь реальными трагедиями и воспринимая их на манер кинематографа. Хотя кинематограф все же может что-то изобразить подлинного в этой области. Но такое кино не будет пользоваться коммерческим успехом.

Настоящая трагедия современности в том, что ушло трагическое чувство ужаса. И как это ни ужасно, оно ушло из русской литературы – истинной хранительницы ужаса. Даже советская идеологизированная литература все же сохраняла в себе это трагическое чувство ужаса. Но великая культура надорвалась, и видимо литература сегодня тоже отдыхает, развлекая себя нехитрыми упражнениями в области сюжета и изящной словесности.

И сейчас нужна апология истинного ужаса. Нужно видеть ужас самого существования как такового, безотносительно к постоянным пошлым ужасам жизни. Наше существование ужасно, и этим все сказано.


ПОЧЕМУ НЕВОЗМОЖНА ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА?

(Раздел 157 книги «Адвокат философии»)

 

адвокат философии владимир вараваНевозможность литературы отнюдь не отменяет самого факта литературы и не налагает никаких запретов на литературную деятельность. Вообще, было бы нелепо отрицать наличие того, что есть. Художественная литература не просто есть: она является одной из наиболее значимых форм культуры, без которой последняя вообще вряд ли состоится. Можно на этом остановиться и умиляться художественным творениям, превознося до небес писательское ремесло. Однако изначальная философская точка зрения почему-то вообще считает искусство малоценной вещью (и, добавим, не только малоценной, но и невозможной). Отсюда традиционное стремление изгнать искусство из чистых чертогов философии. С вершин философского абсолюта меркнет всякая истина, кому бы она ни принадлежала (искусству, науке, религии, политике, здравому смыслу). Художественная литература невозможна не только в силу «больших» философских причин, но и «малых» — причин «формального» и «технического» свойства. Писатель создает вымышленный, воображаемый, несуществующий мир, но это полбеды. В литературе происходит расщепление некоей целостности на автора, героя и читателя, к выяснению концептуальных отношений между которыми сводится по сути дела весь литературный процесс (не важно, с точки зрения читателя или писателя; они в равной мере должны решить эти отношения со своего места). «Проклятая триада» – автор-герой-читатель до бесконечности запутывает сущность литературного творчества, сводя на нет все художественные задания, которые настоящий писатель всегда ставит перед собой. Но мало кто видит, что писатель никогда не выполняет своих собственных обещаний, ему никогда не удается создать «идеальное произведение». Никогда нельзя выяснить, кто говорит, от какого лица идет повествование, более того – кому говорится то, что пишется. Наивно полагать, что писатель пишет для себя; так же как наивно полагать, что он пишет для читателей или «для Бога».  В этом смысле литература всегда есть литературоведение (непрофессиональное, но бессознательное, поскольку писатель и читатели – не профессионалы-литературоведы), не приводящее ни к какому итогу и не решающее никакой задачи. Разве сущность литературы в том, чтобы автору выразиться, а читателю получить сильную эстетическую и психологическую эмоцию от прочитанного? Это слишком мелко, однако по сути так оно и происходит всегда. Литература оценивается по степени авторского своеобразия, которое способно увлечь за собой читателей, заставить их переживать и сопереживать. Глубинная неудовлетворенность всегда чувствуется и у читателей, и у писателей: одни не перестают писать, а другие читать. В таком смысле никоим образом нельзя путать философию и литературу; то, что есть некая форматная близость между ними, заключающаяся в сходстве языков, никоим образом не говорит о том, что философия и литература суть одно и то же. Философия никогда не путается в дебрях отношений между автором и героем, читателем и писателем. В конечном счете дело писателя – забавлять и веселить публику, а дело философии – проблематизировать бытие и прояснять сущее, удивляясь, восторгаясь и ужасаясь ему по мере возможности. Предписывать литературе задачу быть «учителем жизни» значит скатываться в сухой морализм. Но именно потому, что литература невозможна, она прелестна. Именно эта невозможность и заставляет писателей творить неустанно, а читателей так же неустанно читать. Абсолютная метафизическая несостоятельность, даже неудача, литературы является залогом ее ошеломительного социального и культурного успеха. Художественная литература имеет и духовную ценность: разочаровавшиеся писатели и читатели, сбросив ее колдовские чары, могут еще решиться на рискованное мероприятие подлинного поиска истины.

ВАМ ПОНРАВИТСЯ:
Владимир Варава – «О романтическом идеале» (колонка)
Владимир Варава – «Адвокат философии» (колонка)

Еще нет комментариев.

Оставить ответ