Дальше – мир

Дальше – мир

Евгений СусоровЕвгений Сусоров о себе:

Родился 13 мая 1967 года, проживаю в Екатеринбурге, по профессии журналист, смысл жизни – поэзия, музыка, ролевые игры и попытки расколоть коды вселенной. В ролевой среде известен как автор-исполнитель Эжен д Альби. Жизненный идеал – Хакагуре, жизненный девиз «Делай что должен и будь что будет». Любимый цвет – пурпур. По соционическому типу – Робеспьер.



ТРИУМФАТОР

В полдень, раскаленный насквозь
В тень открытых всем ветрам врат
Будто из господних стоп – гвоздь,
Выходил из города враг.

Кровь и мясо вдоль мостовой.
Пепел там, где высился храм.
Ни одной собаки живой.
Ветер в дыры дул, пьяный в хлам.

В дыры, что теперь вместо крыш
В дыры, что теперь вместо лиц
Место, где ты, ветер, свистишь –
Мертвый город, рухнувший ниц.

Враг остановился, где тень
Тень от тучи, шедшей на юг.
Он кивнул защитникам – тем
Что оделись в рубища слуг

Ибо на последней черте
Предпочли – и плачут о том –
Жизнь на чужеземном щите
Смерти со щитом, со щитом.

Враг сказал: «Нелепый сюжет.
Я и сам победе не рад.
Думал я, в сей город восшед,
Дивный сад узреть, дивный сад.

Здесь же склеп. И врат его страж –
Страх, что не подъемлет лица.
Ухожу от стен. Город – ваш».

…Теплый дождь на мир пролился,

быстрый уж под камень вильнул
камень почернел от воды.
Враг врагу знамена вернул,
Кинув клич войска отводить.

Дрогнули драгунов ряды
Громом тишину разметав
Над зубцами рваной гряды
Пламенем объятых застав.

Бросил враг свой щит на ребро,
Остриём в дорожную грязь.
Золотом на нём – хи и ро,
Колдовская вражая вязь.

Чтобы помнил город, восстав,
Вновь одевшись в мрамор и туф –
Кто его любил, в пыль поправ.
Кто его убил, не моргнув.


ОВИДИЙ

Короткая, как «Аве!»
февральская заря.
Понтийская отрава,
цвет волн и янтаря.
Продрогшие колодки,
смолистый дух лесной…
Сегодня будет лодка.
За рыбой.
Не за мной.

В развалах дынь и лука
торговые ряды.
Свирепая наука
предутренней звезды…
Киот исходит воском
у черта под хвостом,
и скрип моей повозки –
как женской страсти стон.

Знак Рима – вени, види…
Синдром быка — в крови.
– Ты бог пера, Овидий!

Отлично. Где ж все вы
сегодня?

День короткий
грудь Понта красит хной.
И завтра будет лодка.
За рыбой. Не за мной.

На острове на этом,
где только смерть не стрем,
когда бы стал я гетом,
я б избран был царем.
Пек хлеб на бычьем сале,
творил хвалы огню,
и мне б орали «Сальве!»
по двадцать раз на дню.

Я блюл бы чувство меры,
и пресекал разбой…

– Эй, царь! В порту триера!
Сиди. Не за тобой.

…В степях промозглых, волчих
за дальним рубежом
грядет мой перевозчик
с осиновым крыжом

И гет, немой и ходкий,
что носит мне вино,
ночами смолит лодку
и крышку к ней. Одно

смущает – эта пьеса
не обретет финал.
Еще великий цезарь
так долго не пинал

ни одного. Харону
динарий припасен…
Терновая корона,
заплатанный виссон…

И лодочник из мрака
гудит сквозь пенный гам:
– Не велено, собака,
везти тебя к богам!

Тогда вернется полночь,
и рассосет меня
в ночной степи и в поле,
средь бриза и огня
кочевника…

В сплетеньи
обрывков слов на «лю»
войду неслышной тенью
и сяду на краю
постели.

И без звука
в июньские сады
впущу свою науку
свирепую науку
предутренней звезды.


ИНСТРУКТАЖ

Это алое на белом –
Знак, что трепетать и плакать
Поздно. Заключён союз.
Дальше – мир, сынок. Он сделан
Хорошо весьма. А плаха –
Без неё нельзя, боюсь.

В мире есть зима и лето.
Летом рыбу ловят сетью,
Дабы кровь пролить свою
За улов. Не бойся. Это
Будет быстро. А со смертью
Разберёмся, зуб даю.

Смерть попрать велю. Я знаю,
Цель трудна. Но им труднее.
Я люблю их, дураков.
За зимой придёт весна – и
Ты увидишь сон. Во сне я
Воспарю – и был таков.

Это знак, что кровь в бокале
Стынет. Плоть горчит на блюде.
Ты изъят из их среды.
Кто они? Всего по капле:
Сволочи. Страдальцы. Люди.
Ладно. Кончен спор. Иди.


ОТРЕЧЕНИЕ ПЕТРА

… и трижды не пропел петух в садах,
где средь сплетенья веток спит стена
Ершалаима.

А ученик в кольце хмельных солдат,
закрыв глаза, отрекся от меня.

Неумолимо
с холодных стен Синая шел рассвет.

Рассвет. Да. Шел. С холодных, мертвых скал
горы Синая.

Я засыпал юнцом. Проснулся – сед.
Я вспомнил – запах теплого песка
и вопль:
– Не знаю
того, о ком ты говоришь!

Потом
все было лишне –
тощий фарисей
пришедший рано и пнувший в бок.

Мальчишка, мокрым ртом
кричавший:
– Прореки, кто бил! –
со всей
охраной храма.

Я засыпал. Мне снилось –
я тростник.
Я, избиваем ветром, к небу взрос…

И встал от сна я,
и вспомнил, что любимый ученик…

И задохнулся под кнутом от слез.

– Его не знаю…
Его не знаю…
Его не знаю…

Я ошалел от марева весны,
когда под свист и лязганье щитов
шел к месту казни.

Все было лишне:
хриплое «Распни!»,
текущее из сотен, сотен ртов…

Когорта красных
от зноя воинов.
Я видел боль,
не ощущая.
Гвозди шли сквозь плоть, не раня плоти.

Крест опоздал. Я был убит тобой,
любимый ученик, незрелый плод.
Спасибо, Петр.

Я поднялся над смехом желтых крыш…
И разбудил меня удар копья.
Копье кричало:
– Не знаю, кто, о ком ты говоришь,
поверь, солдат, его не знаю я!

Нутро колчана
качалось на кривом его бедре,
наемника с глазами кабана.
Я встал из тела –

и видел
честные
глаза
Петра,
в тот миг, когда душа, тоской пьяна,
из уст взлетела.


НЕКРЕДО

Того, кто чистит  в горниле бед
Исподний мир, погрязший во рже
Того, кто, стоя извне и над,
кривит во гневе беззубый рот,
Того, кто звёздам крушит хребет –
И в рог трубит, (и время уже
Подать вина из крови царей,
пепла жилищ и воплей сирот),

Того,  пред кем все валятся ниц,
Как солнце зимой с зенита в закат –
Я чту… но в пламя его глазниц
дорогу вряд ли буду искать.

Тому, кто в центре всего и вся,
как бляха медная на ремне.
Тому, чей замысел нерушим –
Хоть волком вой, хоть зубы сгрызи
Тому, кто требует от отца
«Пожертвуй сына, коли верен мне»
Тому, кто сбросил себя с вершин,
Чтоб кровью стал сок дольней лозы.

Тому, чьё тело как сдобный хлеб, –
В день судный переступив черту,
Я поклонюсь  –  но, страх одолев,
Любовь, как манну, не обрету.

Тому, кто бдит, не смыкая глаз,
За тем, кого я в постель кладу.
Тому, кто тернием выстлал шлях,
Не давши ног, чтобы сделать шаг.
Тому, кто в смуту бросает нас,
как в бак – испорченную еду
Тому, кто в муках царствен и благ,
Тому, кто в славе – смирен и наг.

Тому, кто встретит  у белых врат,
И запретит пересечь порог –
Скажу «Спасибо» – как говорят
«Спасибо» смерти, пришедшей в срок.

Тому, кто тихо войдёт в мой дом,
Нальёт коньяк и скажет, смеясь:
«Сынок, обида твоя пуста.
Я дать готов – ты сам не берёшь»
И сердце тёплым пронзит перстом
Забыв, что в сердце – пепел и грязь,
Тому, кто верит в меня – когда
Причины верить нет ни на грош. –

Тому отдам и душу и плоть,
Скажу «Что должно, верши со мной»,
Забыв, что он – не больше, чем плод
Моей фантазии шебутной.


МОИМ СТИХАМ

Минус тридцать, туман и дождь…
Выходные не задались.
Рифма за рифмой падают в пламя,
обращаясь в золу.

Минус тридцать. Не три. Протрёшь
– брызнет алым на лист.
Как ни страшно в этом признаться –
Я
Вас
Не люблю.

Не люблю за лживый задор
И хрупкий на слом костяк.
За любовь к дешёвым эффектам
В духе маэстро Ву,

За извечное пальцем в небо
Вместо неба в горстях.
За баранье стадо глаголов,
Что съели смысла траву.

Я давно мечтаю спросить –
Что делаете в моей
Голове? Ниспосланы свыше?
Сорок пять раз ха-ха.

Срань господня, волчая сыть,
Пыльный вихрь с дольних полей
Меднозвенящая трель кимвала
В руце у дурака –

Вот вы кто. Три добрых зерна
На тысячу сорняков.
Добрых зерна, что вышли из праха
И уйдут в перегной –

Вот вы кто. Но от яблони яблоко
Падает близ. Каков
коваль, таков и меч. Без меча
не пустят в предел иной.

Зарекался не раз убить
Всю вашу свору – но как,
Если в верности присягнул
Не Богу, не чёрту – вам?

Вы да я. И некому больше
Удержать на руках
Небо, сползшее со стропил
И треснувшее по швам.

Ну так ввысь, по острому гравию
Скользких облачных трасс,
Рвитесь буром на божий свет
Из ледяной полыньи,

Птицы райские, адским огнём
обугленные не раз,
Песни мои, исчадья мои,
Рваные крылья мои.


СЕРДЦЕ

Сердце проснулось, открыло рот, чтобы сказать «мимими».
Выдало двести в минуту – и на
Духа Святого хулу.
Иногда мне кажется – в нём столько голодной тьмы,
Что хрипатый сын Татуина
Нервно курит в углу.

Сердце тяжелеет на пуд с каждой новой луной
Просыпаюсь в семь сорок – тем ли,
Кем лёг в ноль тридцать вчера?
Иногда мне кажется – в нём столько крови дурной,
Что пролейся она на землю –
Всю прожжёт до ядра.

Сердце кровью кормит перо, покуда раны свежи
Чтобы золотом высшей пробы
В колбе страданья стать.
Впрочем, порой мне кажется – в нём столько трусливой лжи,
Что нос Пиноккио мог давно бы
До края земли достать.

Сердце плачет. Разум смеётся: «Ты, братишка, того –
Или трусы, или крест». «Плюсую» –
Шепчет чувство вины.
Иногда мне кажется – в нём слишком много того,
Что, как имя Божие, всуе
Произносить ни-ни.

Сердце ложится спать – и видит сказочные моря.
Слышит эхо эльфийских песен,
Шепчет во сне: «Ты – мой».
Иногда мне кажется – в нём прячется смерть моя
Прячется, ибо то, что аз есмь,
Страшно смерти самой.


ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЕ

Эта боль – не больше, чем просто боль.
Быть убитым ей – не судьба.
Горизонт отпрыгивает от окна,
Подставляет солнцу багровый рот,
Ненасытен, как старый Каа.

Эти рельсы проложены не тобой,
И возможно, не для тебя.
Но до станции «Бог» – колея одна,
Если карта железных дорог не врёт
На двери у проводника.

Эта боль – не больше, чем просто боль,
И к рассвету должна пройти.
В голове шарманкой завяз «Chi Mai».
Полчаса до долбанной Костромы.
Эй, хорош кусать удила!

Эти рельсы проложены не тобой,
Но лишь тем, кто – Путь во плоти.
Просто встань у окна, кури и внимай,
Лязгу ржавых рессор и шёпоту тьмы
За вспотевшей гранью стекла.

Рыжекудрую гопницу будит бой-
френд – решил внезапно обнять.
У него бодун, у неё ОРВИ.
У тебя же – полный themetart com
Симулякров счастья. Не ной.

Эти рельсы проложены не тобой –
Не тебе на них и пенять.
Надоело ехать – стоп-кран сорви,
Или выбей раму и кувырком
На свободу, вперёд спиной.

Показалось – где-то плачет гобой.
«…пассажирскийпоездурал
сообшениеммосквакокчетав…»
Проводник поглощён раздачей белья,
Сдачу с тысячи не сдаёт.

Эти рельсы проложены не тобой
Но ведь ты их сам выбирал,
Покупая билет от Алеф до Тав
Потому что до Тав – одна колея.
Все иные – только до Йод.


*      *      *

Засыпает в пять, ибо мир
Не по-детски подл.
Эти гости похожи на свору
Пьяных котов.

Вроде стихли. Режутся в бридж?
Нет, водятся в модуль.
Высох грунт на холсте.
Набросок почти готов.

Просыпается в семь
Ворчит: «Опять наблевали»
Запускает ноут
И молча заходит в ворд

Синеглазый ангел,
Забывший, как его звали,
по причине удара лбом
об небесный свод.

В холодильнике сдохла мышь,
Начитавшись Маркса.
Кстати, Маркс. Он снился на среду,
В стиле арт-ню.

Сонный март скользит
По сугробам, как сыр по маслу.
Ну-ка, хватит мечтать о еде!
Приманим весну!

Минус тридцать в Сургуте
Плюс четыре в Цхинвали.
Не прогноз, а какой-то хитрый
Масонский код –

Усмехается ангел,
Забывший, как его звали,
по причине удара лбом
об небесный свод.

На балконе срач
В голове, как ни странно, чисто –
Как в начале времён,
В немоте лептонных эпох.

Это ветер в окно –
или в аську спросонь стучится
Этот… как его… этот…
Забылось имя. И пох.

Открывает почту
И набивает «Vale!» –
Набивает медленно,
По три символа в год

Синеглазый ангел,
Забывший, как его звали
по причине удара лбом
об небесный свод.

Пишет: «Ты не Хан Соло,
Я – не принцесса Лея.
Приступ нежности.
Извини, я туплю со сна».

Пишет: «Вечером снегопад,
Оденься теплее.
Приходи в четверг.
Апельсины и ром –
С меня».

Пишет: «То, о чём ты молчишь,
Случится едва ли.
Я в сапёра выиграл.
Впрочем, сапёр – мура».

Пишет: «Вспомнил, зачем я
И как меня прежде звали.
Собирайся, смертный.
Я твой проводник. Пора»

Tags:

Еще нет комментариев.

Оставить ответ