День Знаний

День Знаний

Владимир Глазов

Владимир Глазов, 39 лет. Публиковался в различных периодических изданиях. Автор поэтической книги «Время собственное», вышедшей в 2013 году. Работает в газете «Брестский курьер», ведет постоянную рубрику «Фамильное древо Брестчины». Один из основателей литературного журнала «Літраж». Живет в Бресте.

 

* * *

Прикинь, поэт, в уме число ударных стоп
и сколько строф на лист положишь для пейзажа
родного и унылого. И выпей сто,
нет, двести… И вздохни в сердцах: «Какая лажа…»
Перечеркни деревья, улицы, мосты,
через забор махни и стань на перекрестке.
Продли цезуру до небесной частоты…
Оставь другим скворечни, пашни и березки.


* * *

В каких поисковых системах,
по ссылкам – в каких ебенях –
искать тех, кого даже тени
истаяли в пепельных снах…

Не стоит… Подумай о светлом,
о первосентябрьском деньке.
День Знаний… О жизни и пепле…
Клеенчатый ранец в руке…
О первой затяжке в сортире
на третьем уроке  мира…


* * *

Выходишь за полночь вот так,
как есть – с постели, на балкон.
Муж чей-то и отец. Мудак –
по правде… Чудный слышишь звон
и видишь небо в первый раз,
как есть, и звезды… А потом
все это рушится на нас!
А нам вставать в часу седьмом…


* * *

Года два уже не спится.
Окочурюсь скоро.
Жизнь сверяю по таблице
умножений горя.
Я лежу под одеялом.
Бормотуха. Тени.
Жизнь проходит сериалом
нескольких мгновений.
Все герои с жизнью свыклись –
с сыном, с домом, с древом.
Только я еще – как Штирлиц
по-французски левой –
через тридевять сомнений
бормочу в бутылку
письма старой новой тени,
будто под копирку.

Второгодник и прогульщик –
года два не спится –
учит, учит, учит, учит
школьные таблицы.


* * *

Прошедших лет ты вынес мусор –
линялое белье, черновики.
Что – на душе легко и грустно?
Печалью светлой сдавлены виски?
Да нет! Печаль, как тот параграф,
зубришь с урока мира круглый год
всю жизнь. И что ж – «шумит Арагва…»
Вставай, садись за парту, идиот!


КЛАДБИЩЕНСКАЯ ДОРОЖКА

Хорошо, когда не с кем и не о чем
пререкаться, кричать.
На осенней листве черным неучем
каблуками печать
расставлять, поскользнувшись, экслибриса –
вензеля с матерком –
да в туманную будущность лыбиться –
со счастливым концом
будто эта дорожка осенняя.
И, хлебнувши винца,
на скамейке внимать письмам Сенеки
под диктовку отца.


* * *

Что по жизни тебе обломилось,
прогуляешь за медный обол.
Зависть черная, божия милость,
чарка, шкварка, височная боль.

Ну-ка, лодочник, чтоб я обвыкся,
покачай по бесшумным волнам
вдоль кисельного берега Стикса.
Молоко прикипело к губам

вместе с русскою сладкою речью
да кофейною гущей страстей.
От всего в твоей лодке отречься
можно, кроме вот этих вещей:

молоко с пенкой тонкою рифмы,
отпечатки щипцов на висках.
Только милость и боль непрерывны
на любых берегах.


* * *

В приподнятом настроении
выходишь курить на балкон.
Сплавляются вниз по течению
там после дождя косяком
авто и прохожие с проседью,
блондинки – рукой бы черпнуть! –
от улицы Пушкинской к площади
Свободы, где делится путь
к Востоку и к Западу. Лишняя
затяжка горька и вкусна.
А даль, как на взгляд пограничника,
враждебна всегда и темна.


* * *

Чепуха, говорю, ерунда, пустяки.
Но гляди – на балансе одни «висяки»
бытовые – убрать, подмести,
протереть. Показанья последней среды –
электричества, газа, тепла и воды –
хватит, чтоб под статью подвести.

А еще, говорю, ворох дел: то пришить,
то в подвал отнести, а то карандаши
заточить… Говорю тебе – речь
лишь о том, чтобы выжить. Другие дела
не распутать уже. И под сердцем дыра.
Надо все же промыть и прижечь.

Tags:

Еще нет комментариев.

Оставить ответ