Хлебы благословенные

Хлебы благословенные

Василий ОвсепьянВасилий Андреевич Овсепьян родился 6 ноября 1949 года в п. Лобва Новолялинского района Свердловской области в семье спецпереселенцев. Мать, бабушка и брат пережили оккупацию Крыма. Отец воевал в разведке, кавалер ордена Славы. 

Журналист и поэт. Печататься начал в 1968 году. Служил на Северном флоте. Работал корреспондентом, ответсекретарем, заместителем редактора, редактором, главным редактором в различных газетах. Автор 13 поэтических книг. Печатался во всесоюзных изданиях «Молодая гвардия», «Современник», «Правда», в журналах «Урал», «Веси» «Строитель». В 2011 году вошел в антологию «Лучшее стихотворение года» под редакцией поэта Олега Дозморова. Активный издатель и культуртрегер.

21 год руководит литературной студией «Ступени» в Нижнем Тагиле. Яркий публицист. Исследователь биографии семьи Булата Окуджавы. Член Союза писателей России, член Союза журналистов СССР (России) с 1983 года.

 

* * *

Брату Дмитрию

Года послевоенные.
Барачный неуют.
Хлебы благословенные
по карточкам дают.

И детство полуголое
стоит в очередях.
И память невеселая
стучит на костылях.

Мой брат в фуфайке старенькой
до косточек промерз.
Он очень, очень маленький,
но не покажет слез.


* * *

Мне опять снился брат.
Он все снился, и снился, и снился.
И молчал, и с любовью
подолгу смотрел на меня.
И чего-то хотел, но поведать, сказать
не решился.
А потом вдруг нахлынули звуки
и мелочи долгого дня.
Я тонул в них, как старая лодка
в жестоком и яростном море.
Я пытался грести, но внезапно сломалось
гнилое, дрянное весло.
И в сумятице этой вновь вспомнил
о доме, о боли, о горе,
что когда-то меня потрясло –
не щадя, кипятком обожгло.
Так случается часто, что кто-то
нам снится, и снится, и снится,
и не можешь понять, осознать:
а зачем? для чего? почему?
Ну, а если и брату там, в звездных краях,
нынче тоже не спится, не спится,
ну, а если грустит он,
и холодно, страшно ему одному?


* * *

Сны – не любят меня.
Они любят других.
Сны – ко мне не добры
и черны, словно шурфы.
Они бродят в системе
пространств мировых
без мелодий, без ветра,
без ливней, без шума.
Они выроют что-то
из давней поры.
Обольют невзначай
кипятком и слезами
И потом по законам
жестокой игры
будешь жизнь ворошить,
обжигаясь словами.
Продолжается это,
похоже, века.
И не видно конца
у такой передачи.
И как будто кричит
на экране строка
про ошибки мои
и мои незадачи.
Я от этих безумных
сеансов устал.
Я хотел бы спастись.
И пока без успеха.
Я пытаюсь уехать,
спешу на вокзал,
но к себе от себя
никогда не уехать.


* * *

Я когда-то хотел стать инженером –
не получилось.
Я когда-то хотел стать музыкантом –
сбежали ноты.
Я когда-то хотел стать живописцем –
засохли краски.
«Не судьба…» – говорят
в таких случаях люди.
Я когда-то любил одну женщину –
вышла замуж.
Я когда-то с друзьями жил –
разлетелись.
Я когда-то к маме спешил –
было поздно.
«Не судьба…» – говорят
в таких случаях люди.
Довелось мне иное –
служить на флоте,
падать с бревен на лесосплаве,
разгружать голландскую сажу,
словно негру где-нибудь в Штатах.
А потом я пахал в газетах,
при цензуре и при демократах,
и на личном опыте понял,
что не слаще хрен горькой редьки.
Потому-то самым тяжелым
остается в пробитом сердце
череда позорных предательств
мажореток «четвертой власти».
Я когда-то хотел стать, –
но не стану.
Я когда-то хотел быть, –
но не буду…


НОСТАЛЬГИЯ

В общаге лет семидесятых
среди студенческой братвы
я был воистину богатым
осенним золотом листвы,
твоими черными глазами,
вечерним небом за окном
и счастьем, что играло с нами
и не жалело ни о чем.
И песней – в ней загнал
Высоцкий
своих коней, порвав струну.
И тем, что думал о высоком,
любя огромную страну.


* * *

Остался где-то в прошлом Черный Яр.
Я там ребят учил добру и солнцу,
я там в диктантах ставил запятые,
надеясь, что они поймут ошибки
и все напишут правильно потом.
А дети подрастали, уходили,
куда-то уезжали по дороге.
Их жизнь ждала в солдатской гимнастерке –
уже Афган маячил впереди.
так продолжалось несколько веков
моей судьбы, а после вслед за ними
я тоже укатил в железный город
и узнавал порой о разном счастье
своих почти родных выпускников.
Одни из них в Германии осели,
поняв, что перестройка – это игры
младенца и гиганта Голиафа.
Другие – просто-напросто спились.
А третьи, возмужав, остепенились,
женившись и потомство наплодив.
Оно, наверно, все-таки полюбит
беспутный, сумасбродный Черный Яр.
В нем было все – работа по-советски
и драки с поножовщиной и криком,
и зэки, что срока свои тянули
на химии, безбожно матерясь.
В нем даже был каратель, что когда-то
громил дома французов под Парижем,
да, видимо, вконец недогромил.
Ах, Черный Яр, он потому и черный,
что света мало в нем, а больше горя.
Но я его люблю и вспоминаю
за чистоту озер и горных рек
и за добро, которым согревали
меня в пургу друзья-аборигены,
такие, как Володя Аранович.
Мне этого вовеки не забыть.


* * *

Пережив своих ровесников,
на скамеечках грустят
бабки, что влюблялись с песнями
много-много лет назад.

Полегли мужья под Ельней,
под Ростовом полегли.
Над одними нынче – ели,
над другими – ковыли.


* * *

Я грустный человек,
и много этой грусти,
что плещется во мне,
как водка, через край.
А на дворе сентябрь,
и улетают гуси.
И некому сказать:
«Пожалуйста, встречай
их будущей весной,
когда снега, как студень,
когда взгорбатит лед
могучая вода».
Заканчиваю путь,
и кто меня осудит
за то, что вот уже
сгораю навсегда.
Я слишком долго жил,
влюблялся, куролесил.
И верил до конца
в надежную любовь.
Но где они теперь –
Наташи и Олеси,
с которыми делил
и хлеб, и жалкий кров?
Я падал на песок,
на высохшие травы,
и истину искал,
как водится, не там.
И даже глох и слеп
не от медовой славы –
от боли и беды,
идущей по пятам.
Я провожал друзей,
которые бесценны?
которые прочли
немало умных книг.
Я к ним уже иду,
и встречусь непременно,
свободный наконец,
как Мартин Лютер Кинг.


* * *

Памяти протоиерея Троицкой
церкви Андрея Николаева

Сегодня выпал снег.
Он выпал, выпал, выпал
на серые поля, на мерзлые холмы.
И коли это так, то надо, надо выпить
за свет, за белизну, за сказочность зимы.
Мечтая, ждали мы веселого движенья,
Прекрасного, как взмах лебяжьего крыла.
И падали на лед, и каждое крушенье
дарило синяки, особенно с утра.
И длилось это все, похоже, четверть века.
И было тяжело и горько потому,
что дворник, потеряв обличье человека,
кого-то материл и греб лопатой тьму.
И то, что прожито, казалось неглубоким,
а то, что еще нет, маячило вдали.
И я куда-то шел больным и одиноким
и думал о любви. И рядом тоже шли.
И кто-то говорил о ценах, о погоде,
о камне, что грозит из космоса Земле,
о том, что много зла случилось в этом годе,
раз батюшку сожгли в заброшенном селе…


* * *

Юрию Казарину

Заскрипят половицы в дому.
Заскрипят половицы.
Это мама уходит во тьму,
на мороз, леденящий ресницы.

Ей надрывно вбивать костыли
и ворочать шпалу на «железке»,
где составы, как жизнь, проползли,
оглушая гудком перелески.

Что там избы, и кони, и бред
про красавиц? Мы их не любили.
Вот и мамы давно уже нет
ни в Крыму и ни в Нижнем Тагиле.


* * *

Опять зима и белые снега.
Опять к тебе по тундре
не пробиться.
Опять ревет беспутная пурга
и воют отощавшие волчицы.

Когда еще проснется ледоход,
все на пути ломая и сметая?
Когда еще по синему пройдет
веселая порывистая стая?

Ты не грусти, сама себя не зли –
как и разлука, встреча неизбежна.
А мы не ценим неба и земли,
и той звезды, что светит нам прилежно.


* * *

Ладушки, ладушки,
что грустите, бабушки,
всеми позабытые
столько лет подряд?

Где же ваши детушки
кушают оладушки
и, в газетки глядя,
шлепают внучат?

Вновь зима отвьюжила,
землю отутюжила.
Вновь весна развесила
серьги на ветвях.

И плывет над яблоней
облачное кружево.
И прогнулась ободом
радуга в полях.

Ни письма, ни строчечки.
Черный омут – ночечки,
с тяжкою бессонницей,
с болью-маятой:

«Что ж это за сынушки?
Что ж это за дочечки?
Как же так – не свидеться
хоть разок-другой?».

Ладушки, ладушки.
Умирают бабушки,
всеми позабытые
столько лет подряд.

И копают землюшку
детушки-отрадушки.
И лопаты глухо
в тишине звенят.


В НОЧЬ

Сегодня я пошел кошелевым.
Штрихует ночь сиреневые дали.
«Не утони и возвратись сухим», –
ребята мне с улыбкою сказали.

Я б утонул, да некогда тонуть:
вползает лес на трос и под панели
и нет сейчас другой какой-то цели,
чем взять его и верно развернуть.

А смена нынче выдалась с дождем,
без перекуров, басен и зевоты.
Вновь закострило где-то под мостом –
там топляки добавили работы.

И я бегу с багром уже туда,
и щеть опять по ходу выправляю.
И лишь под утро долго остываю
от этого нелегкого труда.

Еще нет комментариев.

Оставить ответ