Остается быть

Остается быть

DSC_0244-2

Юрий Казарин — поэт, исследователь поэзии, языковед. Автор нескольких книг стихотворений и прозы. Стихи публиковались в периодике в России и за рубежом. Профессор Уральского федерального университета. Живет и работает в Екатеринбурге.

 

*        *        *

На читку воздуха едва ли
мне хватит этих смертных уст:
откроешь фолиант рояля –
он пыльной музыкою пуст.

Он как раскрытое жилище,
чердак, где плакала метла,
как снегопад и пепелище,
не выгоревшее дотла.

Как дом, не купленный в деревне,
где ночью рвутся провода
с душой, готовой к перемене
не мест, а места навсегда.


*        *        *

Чтобы вырезать дудку из ветки в лесу,
нужен мальчик-заика и ножик,
и река, и чтоб небо щипало в носу,
и пыхтел под рябинами ёжик.

Скоро дождик равнине вернёт высоту,
в одуванчике высохнет ватка.

После ивовой дудочки горько во рту,
после ивовой музыки сладко.


*        *        *

Шёпотом дождь поёт. Значит вот-вот зурна
вступит и замолчит. Кукла больна. Она

смотрит не из себя, а из земли сквозь нас
в бездну, и вновь в себя – не закрывая глаз.

Пухом земля – земле. Снегом земля – душе.
Хлеб с золотой ноздрёй весь отражён в ноже.

Осень сошла с ума. Осень сошла с ума.
Осень сошла с ума. Значит уже зима.


*        *        *

Сколько времени там, на весле,
капли две – это горькое чудо:
не успеешь привыкнуть к земле,
как пора закругляться. Отсюда
улетать, потому что зима,
убывать, зависая над телом,
в чем-то белом, наверное, белом
или черном, как вечность сама.
Или в чем-то прозрачном, в чем, ах,
нас выносит в небесную дырку.
И – соленые ленты в зубах,
чтобы не потерять бескозырку.


*        *        *

Е.

В морозы горький свет: в деревне пахнет дымом,
и на веранде пыль алмазная, когда
вдруг разорвёт бутыль, а воздух невредимым
останется стоять, как в проруби вода.

Без бабочки твой взгляд слоится и порхает –
повсюду снегопад, паденье и полёт.
Но время – это свет, и он тебя вдыхает.
Но вечность – это тьма: она тебя умрёт.

Тесня звезду зрачком, поймёшь в краю убогом:
что, именем своим, пройдя сквозь языки,
Бог остаётся быть двунадесятым богом,
вдувающим озноб в живые позвонки.

И варежку прожжёт алмазная присыпка,
и валенок уйдёт в замёрзший материк.
Когда шагаешь, снег кричит – ещё не скрипка,
и даже на бегу звучит – уже не крик.

На окнах, на садах – повсюду белый дёготь, –
любовь моя слепец, любовь моя беглец:
ей только обнимать, искать, ласкать и трогать,
и очи закрывать всему, что не слепец.

С фонариком луна и ангел с сигаретой,
как вспыхивает спирт – вот так глядит мороз
и плещет голубым, на кровле непрогретой
наращивая соль земли, морей и слёз.

Твоя звезда – с кулак, и тоже пахнет солью,
как кровь твоя, в тебе нашедшая тупик.
Душа хотела стать звездой, а стала болью,
в которую вошла, как музыка в язык.


*        *        *

Сад напросился в дом.
Веткой открыл окно.
Что ж, посидим вдвоём,
выпьем своё вино.
Выпьем его до дна,
и – лепесток на дно:
бездна у нас одна.
Сердце у нас одно.


*        *        *

Когда с фонариком рыбачишь,
ты как светило что-то значишь
и пирамиду глубины
ведешь вершиной от волны.
В ней рыбы долгие летают,
сухое золото глотают,
текущее из фонаря
в глухие норы октября.
Твердишь: Державин, Данте, Дратва,
а на мостках сидит ондатра
и, задержав глубокий вдох,
молчит и спрашивает: Бог?
А ты фонариком посветишь
куда-то вверх – и не ответишь.
Вздохнешь – и ангельскую дрожь
в разбитом сердце унесешь.


*        *        *

Мед золотой листвы выпит наполовину,
в дерево наливают с неба прозрачный дым,
выпитое пространство – вечности смотрит в спину,
видит березу, медом полную золотым.

Если не утирать слезы, увидишь руки –
в пятнышках божьих кожа, белые рукава,
сыплющие сюда то тишину, то звуки,
помнящие щепоть, чтобы ловить слова.

Пальцы твои всегда пахнут медовой глиной,
воздуха воск зальют в горло – и теплый звук,
если голосовой – ходит дорогой длинной,
если как поцелуй – то исчезает вдруг.

Сердце не надломить хлебом неучерствимым –
разве что надорвать, как золотой листок, –
листик, листочек, лист – вместе с прозрачным дымом:
осень тебя целует прямо в седой висок.


*        *        *

С.

Кто ягненка белого поставил на крыльцо?
Ах, у снега первого Господа лицо.
По утрам у Господа детское лицо.
Он ягненка белого поставил на крыльцо.


*        *        *

В прошлом году, вчера,
я наловил плотвы –
чистого серебра,
истовой синевы –
и в чешуе персты
подлинной высоты
даже впотьмах видны
прямо из глубины.


*        *        *

Слух оторвать от звука,
зрение – от огня:
произнесет разлука
истину сквозь меня:
ты полетай немного –
вымети облака,
чтоб доросла до Бога
лесенка мотылька.


*        *        *

Лодка. Рыбачий домик.
В небо водой гляжу.
Воду держу в ладонях –
крепче земли держу.

Даже когда исчезну
тысячу раз подряд –
будет тревожить бездну.
мой бесконечный взгляд


*        *        *

В. Месяцу

Если спирту – воды немного,
чтобы крепче сжимать виски.
В одиночестве больше бога,
чем отчаянья и тоски.
Больше жизни иной и темной,
где напрасны любовь и стыд.
Где ты ходишь, как смерть, огромный –
и под валенком мир хрустит.


*        *        *

Плачешь во сне. Во сне,
прямо во мне, на дне
бездны моей. До дна –
ни одного окна.
Я хорошо живу:
небо ношу в груди,
мягко обут в траву,
тесно одет в дожди.
Скоро примерю снег –
вьюги скользит петля.
Все еще человек.
Или уже земля…


*        *        *

N.Z.

У слепого слова солоны
и слезы незаметно паденье,
осязание осени, сны,
сочинившиеся до рожденья
твоего без тебя – твоего,
повторившегося ниоткуда:
молодой пустоты вещество,
осязание смерти, его
золотое осеннее чудо.


*        *        *

Лапки, веточки сорочьи
пишут то, что станет речью,
на снегу последнем. Ночью
очи плачут человечьи.
Очи волчьи тоже плачут,
очи заячьи трепещут
и под веки звёзды прячут,
и глядят. И небом плещут
вёсла клёна или бритвы
прошлогодней стрекозы,
чтобы вверх текли молитвы
золотым путём слезы.


*        *        *

У дерева внутри
мерцают янтари,
когда густеют смолы,
как вечные глаголы,
когда свистит метла
и в воздухе – светла,
сосновая – зависла
осенняя игла
божественного смысла.


*        *        *

Сон после жизни – мука,
всё – пустота и дрожь,
ни тишины, ни звука –
небом одним поёшь.
Мёртвому поле снится –
вот он стоит, немтырь:
в левой руке синица,
в правой руке снегирь.

Tags:

Еще нет комментариев.

Оставить ответ