Внутри лирического треугольника

Внутри лирического треугольника

Кирилл АнкудиновКирилл Анкудинов – литературный критик, доцент кафедры литературы и журналистики Адыгейского государственного университета, кандидат филологических наук. По окончании майкопской средней школы № 22 поступил на филологический факультет Адыгейского государственного педагогического института (Майкоп). Служил в армии. В 1993 году окончил АГПИ и поступил в аспирантуру Московского педагогического университета на кафедру русской литературы XX века. В 1996 году защитил кандидатскую диссертацию по теме «Русская романтическая поэзия второй половины века: два поколения (Андрей Вознесенский, Юрий Кузнецов)». В настоящее время работает на кафедре литературы и журналистики в Адыгейском государственном университете. Ведёт дисциплины «Основы журналистики», «История отечественной журналистики», «Методика анализа художественного текста», «Литературное редактирование», является редактором вузовской газеты «Адыгейский университет», автором текста университетского гимна. Пишет литературоведческие и литературно-критические статьи. Как литературный критик публиковался в журналах «Октябрь», «Новый мир», «Знамя», «День и ночь», «Зинзивер», «Москва», в газетах «Литературная Россия», «Литературная газета» и в «Независимой газете», в интернет-газетах «Взгляд» и «Частный Корреспондент». Печатался в изданиях Краснодара, Воронежа, Владивостока. Стихотворения публиковал в многочисленных местных и центральных сборниках и альманахах, а также в альманахе «Встречи» (США).

 

ВНУТРИ ЛИРИЧЕСКОГО ТРЕУГОЛЬНИКА

13 марта 2016 года на литературной площадке «На Большой Спасской» состоялась пятнадцатая серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Как и в предыдущих сериях, поэты читали стихи, а критики, заранее подготовившиеся, разбирали подборки в формате живого диалога. Участвовали поэты: Всеволод Константинов, Евгения Тидеман, Роман Шебалин и Елена Шуваева-Петросян; в роли критиков были Алексей Кубрик, Вадим Муратханов, Елена Пестерева и заочно участвовавший Кирилл Анкудинов. Ведущими были Борис Кутенков и Марина Яуре. Предлагаем вашему вниманию размышления Кирилла Анкудинова о поэтах пятнадцатого «Полёта разборов». Ознакомиться с анализируемыми подборками можно по ссылке:

Фото Полёта разборов 

   К. А.: Нынешнему ценителю поэзии труднее, чем современникам Пушкина или Блока. Он вынужден реагировать не на одного-единственного Пушкина и не на три десятка значимых поэтических имён «серебряного века».

   На сайте «Стихи. ру» зарегистрированы сотни тысяч авторов. Допустим, что их примерное количество – двести тысяч. Также условно допустим, что грамотные и культурные поэты с хорошим вкусом составляют одну десятую часть от всех авторов сайта «Стихи. ру». В итоге получаем двадцать тысяч грамотных и культурных поэтов с хорошим вкусом. И нужно как-то определиться по отношению – не к одному поэту и не к тридцати поэтам, а к двадцати тысячам поэтов – неплохих поэтов! Двадцать тысяч неплохих поэтов! Какой ужас!

   Очевидно, что надо менять подход к стихам. Надо задуматься, для чего, с какой целью, зачем поэты пишут те или иные стихи. Надо рассмотреть положение этих стихов внутри «лирического треугольника». Одна точка этого треугольника – «Я» поэта. Вторая точка – объективный мир вокруг «Я» (то, что принято называть «первой реальностью»). Наконец, третья точка «лирического треугольника» – культурное поле в прошлом и в настоящем («вторая реальность»). В стихах поэты выражают самих себя, действительность вокруг себя и культуру, с которой они привыкли иметь дело – но соотношение этих трёх начал у разных поэтов неодинаково.

   Четыре рассматриваемые мной поэтические подборки относятся к категории «профессиональных, грамотных и культурных стихов с хорошим вкусом». Я не могу упрекнуть ни одного из авторов этих подборок в грубых версификационных, синтаксических, стилистических, семантических или фактических ошибках. Это делает мою работу исследователя затруднённой – но не невозможной.

   Передо мной – четыре примера поэзии. Лирической поэзии по преимуществу.

 

Пример первый. Тихая лирика. Евгения Тидеман.

   Словосочетание «тихая лирика» не относится ни к Анатолию Жигулину, ни к Николаю Рубцову, ни к Олегу Чухонцеву, однако иногда это словосочетание точно характеризует некоторые явления.

   Стихотворения Евгении Тидеман – безусловная «тихая лирика». С религиозной подсветкой (точнее – с христианской подсветкой, ещё точнее – с православной подсветкой). Это – не «стихи на религиозную тематику». Если воспользоваться грубо-обывательской типологией тематик, это – стихи «о природе» или «о любви», в которых на дальнем фоне присутствует «религиозная подсветка». Однако по сути это не стихи «о природе» или «о любви»; это именно религиозные стихи, фиксирующие состояние души лирического «Я» здесь и сейчас в виду отношений «Я» с природным ландшафтом-состоянием или с личными отношениями к «человеку-другому» (как правило, к возлюбленному). Если учитывать, что долг христианина пребывать в покаянном настроении постоянно, ежесекундно, эти стихи – стихи о собственном покаянном настроении. Они могут показаться эмоционально ровными; это не так – в них много эмоциональных колебаний, но это – микроколебания, почти не различимые со стороны. Лирическая поэзия – изъявление «Я», а религиозно-молитвенное состояние угашает «Я»; оттого поэзия и ортодоксальная молитва плохо сочетаются. Хотя, разумеется, любая настоящая поэзия – молитва (но неортодоксальная молитва).

   Базовый изъян стихов Евгении Тидеман – переизбыток абстрактных понятий. Автор не чурается даже таких сомнительных оборотов, как «берег печали» или «стены стыда» — «отчаливать от берега печали, от стен стыда». А почему б не сказать «отчаливать от стен печали, от берега стыда»? Абстракции тяготеют к взаимозаменяемости. Абстракции подобны переменным в уравнениях. Уравнения, в которых слишком много переменных, могут быть решаемыми – но их решать слишком сложно, и потому утомительно. Часто стихотворения Евгении Тидеман превращаются в «уравнения с переизбытком переменных» — семантических Иксов и Игреков, а чтение этих стихов становится работой, близкой к математическому анализу.

 

вода между нами, не смерть, не зола.
над заводью туч вереница.

 

   Вереница чего? Наверное, «вереница птиц».

 

ты берег, который река берегла.
я переселённая птица.

 

   Допустим. Вереницы птиц перелетают через речные берега и, конечно, это – некая аллегория. Я – берег, а ты («ты»- кто? что?) – река.

 

бесспорное детство в поддельной глуши
суглинок, ступни холодящий –

 

   Глушь поддельная, а детство – бесспорное. Бывает ли спорное детство?

 

ты берег, в котором теперь ни души,
не то что глуши настоящей.

 

   Начну с того, что ни души — «на берегу», а не «в берегу». На берегу, выходит, нет не то, что настоящей глуши, но ещё и ни души. А если б на берегу была бы настоящая, а не поддельная глушь, какому количеству душ это бы соответствовало?

 

ты берег, ты жертва, я птица, я дух.
ты детство, и всё, что осталось:

 

   И всё же: к кому (или к чему) относится обращение «ты»? Не знаю.

 

пути благодати источников двух
свести в половоденный хаос

 

   Дуализм двух благодатных источников противопоставлен благому единству (хаосу – понимаю, что смятенно-весенне «половоденному», а не уверенно «полноводному»).

 

но твёрдая отмель и зыбкое дно,
и лоб переката горячий -

 

   «по ходу, свести два пути не дано» — К. А.

 

всё памяти раньше. «ну вот и оно» — К. А.

 

                                    и жить суждено.

 

   «каков же ответ у задачи?» — К. А.

 

ты сердце моё, не иначе.

 

   «ты сердце моё. ты загадка. ты спам.
   концов и истоков начало.
   в пиру побывал я. текло по усам.
   но в рот ничего не попало» — К. А. 

  

   Я осознаю, что для автора её туманные строки полны глубокого и важного смысла. Возможно, если этот смысл откроется мне, сие будет полезно моей душе. Но чересчур уж утомительно искать смыслы в каждой строке. Остаётся наслаждаться «чистой красотой». Ведь Евгения Тидеман – поэт профессиональный, с замечательным слухом на звучание слов, с тонким чувством просодии, с умением создавать изысканные и верные образы…

 

на свете смерти нет зазеленеет сад
и сливы наберут сиреневого гуда (как хорошо! – К. А.)
тебя уже вели мне кроны говорят (тоже хорошо! – К. А.)
но тянут ветви рук для утвержденья чуда

 

   А далее как по рельсам – «воды немая явь ведёт исповедимо с высоких этажей зимующего сна рассматривать на свет подлунные низины где смертных мнит зола где божий кислород отпаивает их за глинистой завесой… «где Жданов на воде где Кекова пришла где Седакова прочь отманивает беса» — К. А.

   Хороший поэт – Евгения Тидеман, очень хороший, кроткий и очаровательный! Однако я привык читать стихи ради диалога с авторским «я», а в этих стихах авторское «я» пребывает – не скажу «в анабиозе» или «в нирване», а скажу «в аскезе». Состояние похвальное для автора, а мне как читателю от того не легче.

 

Пример второй. Просто лирика. Елена Шуваева-Петросян.

   Когда на заседание руководимого мной майкопского городского литературного объединения «Оштен» впервые приходит поэт или поэтесса, я часто задаю вопрос: «Скажите честно — вы пишете стихи «для литературы» или «для себя»? Если я слышу ответ: «Для себя» — я стараюсь в дальнейшем не ругать такие стихи, и не слишком их хвалить; я  почти не разбираю «стихи, которые пишутся для себя», во избежание методологической ошибки отношения к культурному явлению не по его предназначению.

   Текстологи разделяют все тексты на «многоадресатные» и «одноадресатные». Письмо известного писателя «с рассуждениями» — текст потенциально «многоадресатный», однако бытовое письмо частного лица родственнику или другу – текст одноадресатный. Дневник литератора – многоадресатен, но бывают и одноадресатные «дневники для себя» (они хранятся в тайне и нередко уничтожаются творцами-хозяевами). Конечно, ни одно стихотворение не может быть абсолютно одноадресатным, подобно личному письму, но «стихи, которые пишутся для себя», тяготеют к одноадресатности.

   Подборка стихотворений Елены Шуваевой-Петросян в значительной мере близка к «стихам для себя»; оттого мне не хочется ни ругать, ни подробно анализировать её.

   Мечты и воспоминания. Воспоминания о детстве. Воспоминание об умершей бабе Насте. Воспоминания о давнем диалоге-конфликте с отцом («твоя кровинка восвояси возвратилась»). Мелочи быта, заметы и наблюдения, гламурные манипуляции с образами «плодов граната», «точек» и «бабочек» («сначала я любовалась бабочками, потом охладела к ним, теперь начинаю бояться… а бабочки всё порхают и порхают в животе»). Автор живёт в Ереване; ожидаем ностальгический помин по утраченному былому повседневно-бытовому «диалогу культур» — христианской и исламской («Карская сура») – сколько таких поминов (преимущественно «в бакинском изводе») я повидал. В подборке Елены Шуваевой-Петросян одиннадцать стихотворений; восемь из них написаны верлибром. Верлибр – наиболее удобная форма «стихов для себя»: автору не препятствуют ритмические и просодические инерции-хвосты, автор может писать «для себя» без помех; я б рекомендовал всем более-менее профессиональным поэтам, «пишущим для себя», обращаться именно к верлибру.

   Как это ни странно, стихи Елены Шуваевой-Петросян – такие задушевные, такие «не претендующие ни на что», такие земные-бытовые, такие приватные-непубличные, такие кухонно-неакадемичные – оставляют впечатление «литературных». Их автор не подражает никому из конкретных поэтов, ни одному сложившемуся стилю, ни одной тенденции; в этих стихах – не влияние какого-нибудь определённого «поэтического локуса», а влияние «поэзии вообще». Собственно говоря, «стихи для себя» почти всегда пребывают под знаком «поэзии вообще» (не ведая о том); исключения редки и подобны чуду. Для того чтобы сказать не так, как ранее говорили тысячи поэтов, надо задуматься о том, как именно ранее говорили тысячи поэтов – то есть, задуматься «о литературе» и начать писать «для литературы», а не только «для себя». Выбраться к «первой реальности», минуя посредничество «культурных настроек», почти невозможно.

   В подборке стихотворений Елены Шуваевой-Петросян я вижу авторское «я». Но это – «я» человека, а не «я» поэта. Человеческое «я» Елены Шуваевой-Петросян прекрасно, оно достойно похвал и только одних похвал. Однако вместо «я» поэта Елены Шуваевой-Петросян мной наблюдаются «культурные настройки» неопределённого авторства, стёршиеся и ставшие фольклором (всякая культура, утерявшая авторство, есть фольклор).

   Поспешу успокоить Елену Шуваеву-Петросян: я – исключительный придира; подавляющее большинство читателей читают чужие стихи как человеческий документ. Стихотворения Елены Шуваевой-Петросян – замечательный человеческий документ, и они найдут благодарность и любовь в данном качестве.

Елена Шуваева-Петросян, Елена Пестерева, Алексей Кубрик, Вадим Муратханов 1

Пример третий. Минимализм и не только лирика. Всеволод Константинов.

   Литературоведы разделяют литературу на лирическую и эпическую. Лирическая литература показывает авторское «я». Эпическая реальность изображает объективную реальность, независимую от авторского «я», от его состояний и настроек, а также относительно свободную от посредничества «культурных кодов».

   Из четырёх представленных подборок эпика присутствует только в подборке Всеволода Константинова. Это поэт-минималист. В его стихах к минимуму сведена образность; оттого немногочисленные эпитеты на скупом «необразном» фоне являют снайперскую точность («где свинцово-тяжкая река облекает складчатую гору»). Также в этих стихах почти нет надстроечной «второй лирической (виртуо)реальности», отвоевавшей в русской поэзии себе права ещё со времён символизма (и сейчас злоупотребляющей этими правами). В текстах Всеволода Константинова предметы и люди значат не больше того, что они значат в действительности. Это не аллегории и не символы, а конкретности. Поскольку первая реальность в поэзии Константинова приходит не «в подаче-обработке того или иного культурного кода», а сырьём, «сама по себе», персонажи этой поэзии вполне самодостаточны и независимы от дискурсивных поручений; они — живые. Я бы сказал, что отношение к слову у Всеволода Константинова ближе к нормам современной прозы, чем к сложившемуся нарративному модусу современной поэзии – постсимволистскому, внереалистическому, виртуальному.

   Стихи Всеволода Константинова выглядят очень благородно. В них нет туманностей и пустословия. Весомость, смысловая нагруженность и – в то же время – лаконичность каждого слова придаёт им обаятельную мужественность. Всеволод Константинов – мастер; он владеет ритмикой стиха – достаточно рассмотреть наращения и изъятия слогов – в стихотворениях «Частный дом на окраине Чебоксар…» или «Пьём на кладбище вместе с отцом…», чтобы убедиться в этом. Ещё он умеет пользоваться неточными рифмами – такими как «почти что-чисто», «живу-кожуру» или «нет-снег» — к месту, по делу.

   Как всякий мастер Всеволод Константинов ведает своих учителей. В его поэзии явственно просматриваются влияния чужих манер. Стихотворение «Ты по берегу идёшь одной реки…» немного похоже на Вадима Месяца, хотя, возможно, это моя ложная ассоциация. «Средиземноморские стихи» Всеволода Константинова бесспорно написаны в интонациях Бродского – но без метафизической наполненности Бродского; Константинов по природе своего таланта – не метафизик; он – повествователь и психолог. Существеннее у него связь не с Бродским, а с другим поэтом старшего поколения – с Сергеем Гандлевским; с Бродским Константинова связывает форма, поверхность, а с Гандлевским – суть, глубина: Гандлевский – такой же «прозаик в стане поэтов».

   Наши недостатки – продолжения наших достоинств. В подборке Всеволода Константинова есть минусы, и они являют дополнение её очевиднейших плюсов.

   Начну с того, что благородный аристократизм стиха не обязан переходить в однотонность. Тот же Гандлевский – поэт строгий, но очень яркий; строгость не отмена яркости. Минимализм предполагает и даже предписывает точечные взлёты – как правило, в концовках текстов, ведь концовка – семантический пик, концовка напрашивается на броскую коду. А в стихах подборки Всеволода Константинова финальные строфы и строки – сникающие.

 

до чужих побед нам какое дело
здесь на зыбкой границе картофельных гряд
и привитых яблонь, где жизнь оскудела,
а глаза химер всё сильней горят.

 

   Вот ещё одно – такое же дряблое, пустоватое «селяви» в концовке энергичного, мускулистого стихотворения.

 

Красные ягоды на голых стоят волосках.
«Что за растенье? Не видел такое, -
говорит отец, — сколько здесь живу».
Зёрна просвечивают сквозь мёрзлую кожуру.
Непутёвое дело живое.

 

   Ход с «красными ягодами» мог бы хорошо сыграть, когда бы не последняя строка стихотворения – реплика «капитана Очевидности». Я собрал изрядный букетик таких реплик «капитана Очевидности»…

 

  1. …Помахала издали, прошла.
  2.      Навсегда, наверное, теперь уж.

     

    1. …Не думай никогда, что кто-нибудь
    2.     Скорбит, когда теряешься в толпе ты.

       

      1. …Нам отсюда не видать – далеко
      2.     видно, знаем мы не так глубоко.

         

        1. …С болью почти такой простор
        2.     Испытывая на себе.

           

             Всё это не случайно; «заваливание концовок» свидетельствует о том, что с поэтическим «я» в подборке Всеволода Константинова неблагополучно. «Я» — не вполне его «я», оттого данная подборка смотрится чуть вторично. Стихи этой подборки – превосходные стихи, они – самые лучшие вторичные стихи, которые я могу вообразить. Особенно привкус «не своей речи» заметен в «зарубежных текстах» («Венеция. Набережная», «Венеция. Канал», «Сан-Марино»). «Российские по топосу тексты» не столь чужезвучны, но и они некоей остаточной, фоновой «посторонней реверберации» не лишены.

             Я неплохо знаю творчество Всеволода Константинова. Некоторые его более давние стихи не оставляли такого впечатления – несмотря на то, что они были написаны в совершенно той же манере. Самый памятный пример – стихотворение «По дороге машина едет…»; кстати, с концовкой в том стихотворении и в прочих константиновских стихах того эона всё в порядке. Отчего те стихи не казались мне вторичными, а эти кажутся, я не понимаю. Могу сказать, что загвоздка тут не в «бродских интонациях», а в чём-то глубинном, трудноуловимом. Кстати, такая же проблема у ещё одного хорошего (и смежного Всеволоду Константинову) поэта – у Михаила Свищёва.

             Эта подборка похожа на футбольную команду-чемпиона (но чемпиона второй лиги), доселе никогда не бывавшую чемпионом, однако игравшую в высшей лиге. Что предпочтительнее – быть не первым среди первых или быть первым среди не первых – решать автору. Я же выделю два стихотворения подборки, на мой взгляд, наиболее близкие к предшествовавшему эону поэзии Всеволода Константинова. Это – «Пьём на кладбище вместе с отцом…» и «Колокольчики». Хотя подлинная тёща вряд ли бы употребила в своей речи оборот «сухой гиперборей», обратившись к зятю, дабы он не курил в комнате новорожденного внука даже в форточку. Однако тёщи бывают разные.

           

          Пример четвёртый. Лирика как вещь в себе. Роман Шебалин.

             Подборка стихотворений Романа Шебалина в наибольшей степени из всех представленных подборок выявляет авторское «я». Но это – «я» особого свойства.

             Роману Шебалину близка фигура Андрея Белого. Этот человек привлекал внимание знакомых с ним философов. Бердяев писал, что у Андрея Белого не было личности, а была только индивидуальность, и что сам Андрей Белый гордился этим. Другой философ, Фёдор Степун, заметил, что Андрей Белый был натурой, не знавшей соприкосновения с объективной реальностью, «абсолютно имманентной», обречённой на безбрежность. Когда Андрей Белый думал, что вступает в диалог с реальностью, он вступал в диалог с собой; когда он спорил, он всегда спорил с разросшимися проявлениями собственного «я». Оттого творчество Андрея Белого словно б не оставило следов в реальности – как бы он ни старался в разные моменты своей биографии честно стать «суровым реалистом» или «метафизическим большевиком» – всё равно он оставался воплощённой «вещью в себе».

             Роман Шебалин в этом свойстве подобен своему кумиру. В стихах раннего периода он подражал Алексею Корецкому (превосходный образчик, и копия недурна), потом – собственно Андрею Белому; наконец поэт Роман Шебалин стал собой, и теперь ясно, что он способен писать только о себе. Его вязкая поэзия может запутать читателя, не знающего важного обстоятельства: в этой поэзии нет «первой реальности» — вообще, напрочь (и потому Роман Шебалин – поэт-антиэпик). Все шебалинские образы – «синий Бог», ставший бабушкой, неисчерпаемый Гугл, «добрый друг», шелестящий травою – всё это иманации авторского «я», двойники и фантомы «я». В крайнем случае, темой стихов Шебалина может стать исследование изменений «я» под воздействием материальных факторов, влияющих на сознание. Стихотворение «Водка», разумеется – стихотворение о водке; но и оно прежде всего стихотворение о собственном «я». Поэзия Романа Шебалина – бесконечная, необъятная, сплошная «лирическая вещь в себе».

          Роман Шебалин на Полёте разборов

             Роман Шебалин – профессионал; его стихи – грамотно сделанные и всегда милые. Стихотворение о «добром друге», шелестящем травой («Следом трав и тополей…») настолько милое и тёплое, что мне захотелось срочно включить его в антологию, чтобы читатели антологии разделили со мной радость от его чтения. В подборке Шебалина есть стихи иной интонации – не камерные, а, напротив, громогласные и эпатажные – такие, как стихотворение про «Гугл». Но и они – милые. Странное дело: эвересты эпатажных ужасов — «шествие Труманов вольных по трупам», «Коба на Кубе», «бифидомолочные губы», «попа Обамы в Европе» и т. д. — а от всего этого феерического «данс-макабра» остаётся ощущение трогательной детсадовской милоты. Шебалинский «Гугл» перезагружает «Гойю Андрея Вознесенского; но когда Вознесенский писал «Гойю», он всерьёз разбирался с историей недавней войны, с европейским модерном и с прочими вполне конкретными вещами, оттого его стихотворение так вздрючило-взэпатировало современников. «Гугл» Шебалина не взволнует никого, потому что в нём наличествует одно-единственное семантическое содержимое-событие: шебалинское «я» сорвалось с цепи и, словно радостный щенок, нарезает вокруг себя (то же говорил злой Лев Троцкий об Андрее Белом: «описывающий большие круги вокруг себя самого»).

             Роман Шебалин – интересный и броский поэт в категории «на любителя»; кто-то примет его «имманентную лирику», кто-то – категорически не примет; это зависит от исходных установок читающих. Я такую поэзию принять и полюбить могу. Однако меня тяготит одно её свойство – также имманентное и свойственное наследию Андрея Белого.

             «Как это ни странно, но при всей своей невероятной подвижности своего мышления Белый, в сущности, всё время стоит на месте, вернее, отбиваясь от угроз и наваждений, всё время подымается и опускается над самим собой, но не развивается» (Ф. Степун).

             Представленная подборка Романа Шебалина включает тексты разных периодов – начиная от стихотворения, написанного в 1989-м году (более четверти века назад!), и заканчивая новинками 2016-го года. И по этой подборке явственно видно, что в творчестве Романа Шебалина нет эволюции.

             Если б я знал, что такие стихи, как опус «о Крокодиле Данди» или заключающее подборку «credo», созданы в двадцатилетнем возрасте, я бы счёл их заявлением о хорошем перспективном будущем (может быть даже, о гениальном будущем). Но мне известно, что Роман Шебалин – из моего поколения. То есть мужчине «почти под пятьдесят», а он увлечён вопросами, идеями и состояниями, которые посещают нормальных двадцатилетних интеллигентных юношей.

            Стихотворение Мандельштама «Дано мне тело, что мне делать с ним, таким единым и таким моим» — замечательно. Но замечательно оно ещё и потому, что было написано в восемнадцатилетнем возрасте. Если б оно было бы написано Мандельштамом в сорокалетнем возрасте, оно бы не было замечательным. Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел. Рома Шебалин, ты уже не «Арси»; я хочу обратиться к тебе по отчеству, да так и не узнал твоё отчество…

Еще нет комментариев.

Оставить ответ