Рождение электричества

Рождение электричества

Владимир Смоляков




Владимир Смоляков
родился в 1954 году. В 1981-м закончил Новосибирское театральное училище, в дальнейшем работал актером театра и кино. В настоящее время занимается исключительно литературой.





DAS WOHLTEMPERIERTE KLAVIER

…выходя из органного зала…
в пальцах  дрожь, но достал сигарету.
Таял снег. Ночь сосульки лизала.
Ветер вяло листал газету.

Обтекая моё пальто
люди двигались к тёплым квартирам –
«лучше б дали билет в шапито,
или как в том году – на «сатиру»…

этим летом хоть в долг, но на море –
Кипр дешевле, но лучше на Мальте» –
я же в Баховом ре-миноре
ещё долго стоял на асфальте.

Незастёгнутое пальто.
Неприкуренная сигарета.
Жизнь оставленная «на потом» –
Рlusquamperfectum,  рlusquamperfectum …

Маслянистое тело Невы.
Поднят мост. Я отрезан от дома.
Город  мёртв. Я пойду  к живым,
на девятой живут знакомые.

Долго  буду стоять у окна,
дым глотать у скрипучей  форточки –
много звёзд, но падёт одна,
что б оставить на небе чёрточку.

Звёздный росчерк на бархате неба,
как автограф Создавшего Мир –
«Баха – слушал. Хорошая  треба,
темперирован славно клавир.»


РОЖДЕНИЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА

Бывало присядешь на краешек дня,
запалишь чинарик заначеный,
а вечер, цикадами тихо звеня,
начнёт моё море раскачивать.

Присядешь на берег, а вкруг – ни души,
кусты светляками затеплены,
и звёзды такие, что впору тушить,
и море качается. Медленно.

Расплавленной медью стекается день,
медовая лень разливается,
и воздух сгущается в синюю тень,
и с зеленью моря сливается.

И влага качается, дышит, и вот
потрётся о ноги котёнком –
я трогаю моря упругий живот –
большого-большого ребёнка.

И всё, что в округе, вся живность окрест
прижмётся ко мне одинокому…
и бездны глазами испуганных звезд
пронзят меня нежными токами.


бесстыжая

курортница! бесстыжая!
идет качая бедрами!
народ подсолнух лузгает,
привоз грохочет вёдрами…
привоз пропах арбузами,
киндзою, мандаринами,
чурчхелой, кукурузою,
и тёплой водкой тминною…
вах! хашламой горячею,
копченой осетриною…
и терпкой, жгучей  чачей,
что греет ночью длинною…

зачем смеются, рыжая,
глаза твои зелёные?
ты пахнешь пляжем  выжженным,
волной морской, солёною …
красавица нежданная,
манящая, зовущая …
чужая и желанная,
с бретелькою приспущенной…
куда идёшь, красавица,
сквозь марево тягучее?
асфальт от зноя плавится –
у нас вино пахучее,
как мамин песнь певучее!
оно тебе понравится!
у Ваче самый  лучшее!!!
Аха хендрем*,  красавица!

сквозь марево тягучее,
сквозь пятна солнца рыжие,
свои глаза – зелёные,
свои глаза – бесстыжие…
уносишь к морю синему,
уносишь к морю сонному,
зелёные-зелёные…
бездонные-бездонные…
бездонные, бесстыжие….

Мишт ай айдпес
ерджаник, джан!**

А сверху – солнце рыжее…

* Вот, пожалуйста (что-то даешь) – Аха хендрем (Армянский яз.)
** Чтоб всегда такой счастливой была – Мишт ай айдпес ерджани


ЭДЕМ

Туда – в Эдем, в библейские края,
где нет зимы, чиновников, налогов
и тех, что призывают за трояк,
кроя свой маленький Geschaft у Бога

Туда – в Эдем, где вечное тепло,
хрустальны воды, а плоды желанны
и девушка стоящая с веслом
напомнит мне не гипсовую данность,

не пошлость нафталиновых скульптур:
(Венера типа привалилась к хлеву),
а лишь её, единственную – Ту,
Праматерь, и пока лишь – «просто Ева».

Туда – в Эдем, где нет болезней, ссор,
мучений быта, поисков наживы,
где даже не известно слово «вор»
и где к тебе доверчивая живность

подходит безбоязненно и ты
их трогаешь по родственному праву
и всё есть Бог, во всём его черты –
в камнях, в деревьях и пахучих травах

с утра растущих прямо в небосвод,
под гулкой сенью крутобоких радуг,
на берегах ещё хрустальных вод…
до Каина,
до Авеля,
до ада…


* * *

Через годы видится невнятно
эта ностальгическая грусть
по твоим губам и вкусу мяты,
шёпоту недремлющих бабусь.

Помнится как гулко по парадной
цокали и пели каблучки
и миры приумножали  на два
сердца неуёмного толчки.

Это всё. Ни слова о прошедшем.
Ничего уже не изменить.
В том краю,  где март был сумасшедшим,
в том краю,  где мы могли любить.


СТАРЫЙ ПИТЕР, КОММУНАЛКА

в старом доме всё  пахнет вещами,
коридорами пыльными или
тесной кухнею, кислыми щами,
и людьми, что когда-то здесь жили.
коммуналки – забитый кишечник:
сундуками, тазами – на стенах,
муравейник, нет-нет – человечник,
обрастал – зарастал постепенно –
на стене, где висел телефон –
целый список забытых имён…

все разъехались, будто не жили…
не страдали годами, ни просто,
в день воскресный друг друга любили
и в постели  не мерились ростом,
ребятишки конечно в кино…
Боже мой, как всё  было давно!

знаешь, что серафим шестикрыл?
и что светит он ярче звезды?
и что ты – это всё чем я жил?
…сигаретных ожогов следы,
под соседа басовый смешок,
на обоях, где был телефон
я твой номер на стенке прожог…
среди списка забытых имён


ЖРЕБИЙ

Маркует  Шагал и летает «летатлин»,
Малевич  упорно  малюет  фигуру –
он хочет  овал, только выйдет навряд ли,
подрамник диктует ему – квадратуру!

Великие люди!… я ж малая малость –
весь  скарб  мой – перо, да осьмушечка хлеба.
я – скромный писец, мне по жизни досталось,
писать под диктовку  бездонного неба…


CRIMSON BLUES

Брату моему А. Смолякову

Возьми, музыкант, мне погуще аккорд:
тягучий, со скрипом, прокуренный джазовый,
и медленный ритм – так толкается в борт
спина океана – рви струны, рассказывай!
Да так, чтоб я слышал, как чайки кричат
про  чёрные  скалы, про скалы  высокие,
что в пору закатную кровоточат
средь синего моря – персты одинокие,
чтоб в песне твоей человек вечерами
в закатное время смотрел, как на пламя
багрового   неба, кровавое знамя,
на алую пену пурпурного  моря,
где чайки кричат, задыхаясь от горя,
от горького горя вечноголодных,
от жизни суровой на скалах бесплодных.
Пусть камнем падут остроклювые птицы
в багровую  пену, чтоб кровью упиться,
рвать синие тени упругие рыбьи
и сыто качаться  на  медленной зыби.

Кричите! Кричите, безумные птицы!
Кровавую пену пробейте до дна!
Мне моря не хватит сегодня напиться,
подайте, подайте, подайте вина!
Пусть бьётся о скалы тоска, как доска,
о чёрные скалы  оскалов базальтовых,
вселенная нынче тесна и узка,
так рви её в клочья пронзительным альтовым!
Давай, музыкант, не жалей, не жалей
ни пальцев, ни струн, ни народа кабацкого!
Жизнь – классная песня, до края  налей…
Жизнь – классная песня…
Да coda дурацкая.


* * *

Пора, февраль, ломтём хрустальной сини
искрить для марта рафинадный наст,
покуда в позвонках троллейных стынет
небес твоих заиндевелый пласт.

Весна – вот-вот! И пусть змеёй позёмка,
и ветру зябко в наготе осин,
но солнце светит яростно и звонко,
рыжей, чем самый рыжий апельсин.


* * *

И. Б-цкому

Обнажённое тело упавшего дня
будет стынуть под пологом ночи прожжённым,
так зеркально похоже оно на меня,
на меня. Или я на него отраженно.

Одинокие будем друг другу звенеть,
когда вторить триолью, когда молча слушать,
остывает заката поющая медь,
в свете ранней звезды холодящая душу.

В этой жизни всё так сплетено, сплетено,
перепутаны путами разные связи,
и не знаешь падешь ли сквозь звёзды на дно
или в россыпи звёздной однажды увязнешь.


* * *

…тёмно-синее,   ближе к чёрному,
как  кусок молью битого бархата, –
что под небом таким меня дёрнуло
возвращаться аллеею парковой?

как бездонно оно! как бездонно!!!
это было моей ошибкою –
заглянуть в это небо сонное ,
в эту звёздную изморозь зыбкую.

мне, живущим унылым «сегодня»,
тусклым  бытом, семейными дрязгами,
с жизнью  стёртою как исподнее
и посудно-кухонными лязгами,

с  заниманием  «в долг до  вторника»,
с  «добыванием хлеба насущного»,
с жизнью пыльной, как мётлы дворника,
разве можно смотреть в вездесущее,

тёмно-синее, ближе к чёрному, –
как кусок молью битого бархата?
в бесконечность твою бездонную…
мне, с кусочка земли захарканной?


БЕЛЫЙ СНЕГ

памяти актёра Ю.Горбунова
Новосибирск, «Старый дом»

Накати  стакан, потом читай.
Ну и я долью на пару пальцев –
Юрка  не  дождался  этот  май,
в холода примерив роль скитальца.

На погосте  плач  и  белый  снег.
Очень белый на контрасте сосен.
Чей-то шепот «лучше б по весне» –
театральных  даже  тут  заносит.

Солнечно. Морозно. Синь звенит.
Все напряжены и  курят нервно.
Солнце  поднимается   в  зенит,
перед выходом его… премьерным…

Всё!
Прощай!
Последние комки
стукают о крышку как в ладоши,
только  долетают  шепотки –
дрянь массовка, а актёр хороший.

С той поры, когда смотрю на снег, –
так  бывает от   избытка  света –
возникает чёрный трафарет:

Юрки Горбунова больше нету…


НЕ ПЛАЧЬ, ДОРОГАЯ

Теперь, дорогая, я дым и туман,
я воздух, почти что ничто,
меня не запрятать поглубже в карман,
не высыпать сквозь решето.

Не плачь, дорогая, в твоей западне
кончается яд или мёд,
что прежде сжигало меня на огне
теперь в подреберье не бьёт.

И что, дорогая, тебе я отдам?
Возьми, если сможешь, возьми.
И весит душа всего несколько грамм,
а сколько ненужной возни.


* * *

Вон Ося осип, а хрипел пока  мог,
до бирки на правой ноге,
до чёрного блеска державных сапог,
до творога в белой пурге.

Пора подкрадётся – зима не зима –
во вторник ли, в прочие дни,
всё с тем же набором: тюрьма да сума,
да звёзд сумасшедших огни.

Простуды опасней хорей или ямб
и власть упивается всласть,
всё тем же лекарством чернеющих ям,
так страшно похожих на пасть.


ГАРРИ ГАЛЛЕР

(только для сумасшедших)   Г. Гессе

…жил-был человек. На других не похожий.
Одних  он – не старше, других – не моложе
и  с виду как все – не добрей и не строже,
и рост – как у всех, и походка, но всё же

была в нём какая-то… некая странность.
Какая-то зыбкость, нечеткость, туманность, –
особенно странной казалась улыбка
и он улыбался невнятно и зыбко…

И даже смеялся как будто сквозь слёзы –
он будто не с нами, не рядом, а в грёзах
нечетких, размытых пятном акварельным –
одною  чертой обозначив отдельность

свою – от нормальных, обычных, людей…
Однажды.  Навек.  До скончания дней.

Еще нет комментариев.

Оставить ответ