Сезон беспамятства

Сезон беспамятства

Ася Умарова


Ася Умарова
родилась в 1985 г. в городе Городовиковске (Калмыцкой АССР). Окончила Чеченский Государственный Университет и Кавказский Институт СМИ в Ереване. Автор публикаций в журналах «Звезда», «Дружба народов», «Юность», «Апра» (Тбилиси), «Процесс» (Прага), «Флорида» (США), «Дарьял» (Владикавказ), «Нана» (Грозный), «Вайнах» (Грозный)  и др. Стипендиат Министерства Культуры РФ (2012) и участник Форума молодых писателей (2012) и Совещаний молодых писателей Северного Кавказа (2012, 2013).

 

СЕЗОН БЕСПАМЯТСТВА

– Она сидит одна в комнате. Приехали вчера из больницы. Просто… болезнь Альцгеймера прогрессирует и еще… она умирает… нет, не знает, – доносится мамин шепот за окном. Кажется, тетя приехала из Саратова. Мама уже с такой легкостью произносит слово «Альцгеймер», наверное, это правда, что человек ко всему привыкает. «Альц» у меня ассоциируется со словом пальцы, а «гейм» – как перевод с английского слова – игра. А эр? Эра! Эра игр на пальцах. Это как бы сурдопереводчик, который пытается что-то объяснить, но я не могу понять его. Вот так запомнилось сложное слово.
Я пытаюсь сосредоточить внимание на рыбках, свисающих с потолка. Всего их наберется около пятисот. Правда, они все не помещаются на потолке, поэтому я их закинула в черный пакет и убрала в шкаф. Нет, они не умрут. Они не настоящие и даже не пахнут. Большую часть своей жизни я провела в больницах. С тех пор коллекционирую рыбок. Их очень просто делать из… из… такая штучка, трубка, в бутылке лекарство жидкое и игла вставляется в руку. Почему не могу вспомнить? Ка… ка… капельница. Меня их научил делать много лет назад в больнице один усатый дядя, следователь на пенсии, из соседней палаты. Его никогда никто не навещал, кроме меня. Целыми днями он плел из использованных капельниц рыбок и осьминогов. Но я не успела научиться плести осьминогов. В один день я обнаружила вместо заправленной койки – голый матрас. Его вызвали на улицу и застрелили неизвестные люди. А рыбок медсестра выкинула в мусорный ящик, так как о родственниках он ничего не сказал.
– Как ты? Я твоя тетя. Ты меня помнишь? А это Эмин, мой сын, – тетя из Саратова рыдает. Не дождавшись ответа, достает поспешно из сумочки маленькую видеокамеру. Загорается красная кнопочка. Идет запись.
– Скажи: «Привет! Это я! У меня все хорошо». Не молчи…
Вроде, взрослая женщина. Хорошо, что она еще не взяла с собой блокнот с записями советов телеведущей программы «Здоровье» Елены Малышевой, которые она периодически записывает после каждой программы, и не стала громко их зачитывать. Понятно, что тетя пытается запечатлеть меня еще живой. Наверное, она думает, что я еще маленькая и ничего не понимаю. Уж лучше бы она притащила марлю, которой укутывают тело мусульманина, перед тем как его похоронят, и обошлась бы без этих тонких намеков.
– Столько рыбок! Дай-ка я их засниму. – Удивительно, раньше она их видеть не могла. А сейчас они стали такими «милыми». – Зачем ты их все время плетешь? Может, хватит?! Их же… их же предостаточно, Амина?!
– Тетя, их не нужно покупать и тратить деньги на… на… – тетины рыдания усиливаются, – стеклянный ящик, где плавают рыбы в воде… аквариум. Они так могут прожить хоть всю жизнь и им не придется умирать. О чем я сейчас говорила? Ты принесла то, что я просила?
Тетя нервно достает из сумочки флакончик с мыльными пузырями. Прячу под подушкой и продолжаю плести рыбок из использованной капельницы.
– Это я. У меня все хорошо, – машу рукой ей в камеру, и она перестает обижаться.
Рядом пятилетний Эмин задыхается от обилия одежды. Такое ощущение, что тетя спасает его от всемирного похолодания или отправляет на Северный полюс. Три пары теплых брюк, не считая колготок, майки, футболки, рубашки, двух пар свитеров, поверх утепленный дутый комбинезон. На ногах шерстяные носки с теплыми сапожками. На голову повязан платок, сверху надета шапочка, как у актера Никулина в фильме «Операция Ы», и шарф закрывает пол-лица. Если Эмин падал посередине улицы, то без посторонней помощи ему бывало сложно встать на ноги. И вообще, он с трудом передвигался. А когда тетя снимала с него одежду, то он уменьшался в размерах в несколько раз. Некоторое время уходило на то, чтобы он отдышался и набрал в легкие кислород. Шея Эмина казалось такой худощавой и хрупкой.

Иногда меня навещала память. Или приплывала, как рыбки. На мое пятилетие подарили зеленую пластмассовую лейку. На боку лейки большие красные цветочки. Не могла дождаться утра, чтобы быстрее утолить жажду тюльпанам и георгинам. Следующий день встретил дождь с раскатами грома и сверкающими молниями. В то время, когда цветочки в восторге впитывали воду, я убивалась в коридоре. Уткнувшись лбом в стекло, наблюдала за разгулом стихии, норовя выбрать момент, чтобы выскочить на улицу.

Наконец, улучив минутку, бежала к клумбе. В одной руке лейка с водой, а в другой мамин огромный алого цвета зонт, который все время выворачивался наизнанку из-за ветра. Розовые лепестки тюльпанов лежали повсюду. Еще немного и ветер бы снес все лепестки. Клумба была усыпана перевернутыми банками. Но я их всегда убирала, казалось, что цветы задохнулись бы. Помнилось только счастье, в котором я захлебывалась. Коричневые брызги на белых гольфах, так как подпрыгивала на месте. Желтое пальто, подаренное на вырост. Гусиная кожа от холода. Постоянно забегала на кухню, хватала стул, чтобы удобнее было подняться к умывальнику. Наполняла лейку и снова, укрываясь зонтом, поливала цветы. Невыносимое желание исполнить мечту, несмотря ни на что, придавало сил. Не хотелось ждать завтра. Слово ЗАВТРА, самое часто употребляемое и любимое слово родителей, я ненавидела больше всего на свете. Мои сверстники тоже говорили, что их родители часто повторяют слово ЗАВТРА.
– Папа, мы пойдем на пикник?
– Завтра, – спокойно, не отрываясь от газеты.
– Мама, когда мы пойдем в цирк?
– Завтра, – отсекая смачно ударом ножа голову форели.
И сорокалетний дядя Вася, бездомный бомж родом из Украины, которого папа приютил, и тот не поддержал. Во время войны в Чечне он находил бутылку с водкой и приходил к следующему заключению: «Вот выпьет дядя Вася полбутылки водки, кажется, вроде, и президенты – хорошие». Нет, он не использовал слово ЗАВТРА, как взрослые. Дядя Вася намного оригинальнее в ответах.
– Дядя Вася, вы поможете найти куклу Синди, а? Ну, ту самую, что с Кеном. Из Москвы почтой заказывали.
Сделав хорошую затяжку из папиросы:
– Слухай сюды! От меня, Кисла Капуста… на семьдесят метров! Кыш отсюда, Рамазаниха (моего отца звать Рамазан).
«Кисла Капуста» – это я. Прозвище прочно закрепилось за мной с тех пор, как поселился дядя Вася. Внешне он напоминал американского актера Чака Норриса, только он вместо «Мальборо» курил самодельные папиросы из махорки.
Опять дождь. За игрой, в детской беседке, под огромным ореховым деревом с массивными ветвями, слышишь голос матери, зовущей домой. А ты специально делаешь вид, что не слышишь. Так как желаешь намокнуть с головы до ног, как тот рыжий котенок соседки, что сидит недалеко. И хочется выяснить раз и навсегда, почему родители бывают против того, чтобы дети задерживались на улице в дождь. Ну вот, в третий раз кличет и уже на горизонте силуэт. Фартук поверх халата испачкан чешуей рыбы. Она бежит к беседке. А я все равно продолжаю сидеть. И только Бека, соседский мальчишка, как заведенный робот, завидев хотя бы одну капельку дождя, со всех ног бежит домой. Бека – послушный мальчик. Дети смеются над его пунктуальностью. Он всегда приходит с детскими часиками на руках и секунду в секунду возвращается домой, как только отпущенное родителями время заканчивается. А я всегда жажду проверить, что случится, если поступлю по-другому? Даже на уроке рисования, когда учительница попросила на яблоке оставить белое пятно для блика и не закрашивать. Я именно это место, предназначенное для блика, закрасила ярким и темным цветом. Просто, чтобы убедиться и проверить, почему нельзя?
… Мама бегает за мной в дождь. Иногда одна из ее тапочек остается позади, и ей приходится возвращаться снова и снова. Я не знаю почему, но громко смеюсь, прыгая в грязных лужах. А она вместо того, чтобы меня хорошенько отшлепать, придя домой, наполняет тазик горячей водой, укутывает клетчатым одеялом, которое обычно стелют на нашу уличную лавочку. Подает чай с медом. Вначале вода горячая в тазике. И я не сразу опускаю в воду ноги. Когда поднимаю ноги из воды, то слышится шум падающих капель. Мама просит держать их в воде и не хулиганить. Лучше бы она этого не говорила! Стараюсь отводить ноги в сторону, и из капель образуется приличная лужица на полу. Во мне просыпается что-то, и я с босыми ногами бегу в ванную за половой тряпкой. Пару раз неуклюже падаю на пол. И опять, вместо того, чтобы наказать, мама протирает спиртом ступни, а сверху надевает вязаные носки. Кстати, чай с медом я умудрилась разлить на диване.

…В широкой лесополосе, в гуще деревьев, на окраине села, находился тайник. Мы с ребятами специально вырыли его для хранения предметов, принесенных со свалки. Но во время войны он служил блиндажом, где мы прятались от бомб. А когда из военных вертолетов и самолетов стали палить по лесным массивам во время войны, то было решено прятаться в обыкновенных домашних подвалах.
Однажды меня оставили охранять тайник. К тому времени мы расчистили его от недавнего погрома. Сверху протянули веревки между деревьями и поверх аккуратно положили ветки. Получилось нечто вроде навеса. Из кусков кирпичей и досок соорудили стол и стулья. Стол украшала чаша, наполненная неспелыми зелеными абрикосами. Тарелка, наполненная подсолнечным маслом, в которой плавали семена акации. И кулечек с песком. Бесценное богатство, добытое путем трения разноцветных песочных камней. Я не знаю почему, но мы любили смешивать масло с семенами акации и песком. Я могла защитить наш тайник от всех, но только не от Султана, второклассника, второгодника. Здорового, высокого. Все его боялись, но именно он решил проведать в тот день наш тайник. Султан стал вальяжно и брезгливо разбрасывать кукольные тарелки, кирпичи, чашки, срывать ветки с навеса. Он смеялся и разрушал то, что было создано нами неделями, за какие-то секунды. Все игрушки из тайника выбросил в канаву, грязную и отдававшую запахом канализации. Султан никого не боялся: ни учителей в школе, ни директора, ни родителей, а что уж и говорить обо мне.
Впервые в жизни, кроме ощущения беспомощности, пришлось принять самостоятельное решение. Султан скрылся. Аккуратно срезанные одной длины ветки свисали беспорядочно с перевязанного шпагата, как новогодние дождики с потолка. Иногда они падали на пол. Всюду погром. Что сказать друзьям? Ведь я их подвела. Может, побежать домой и обмануть: «Ничего не знаю и не видела. Пошла выпить воды, а тут такое произошло». А вдруг Султан все расскажет? А если я останусь? То придется оправдываться, как плакала и набрасывалась, но мои усилия были тщетны.
Друзья пришли. Помню только:
– Тебе ничего нельзя доверить! Трусиха! Недаром Дядя Вася прозвал Кислой Капустой!
С того дня со мной перестали общаться.
Все поменялось. Нет, меня не спасли новые друзья, а спас двухколесный велосипед. Груда железа и спиц. Велосипед – неожиданный подарок родителей. Первое время было больно видеть бывших друзей, играющих вместе без меня. А я, как одинокий призрак, парила на велосипеде, пересекая улицы так, словно за мной гонялись привидения. Потрескавшаяся земля от яркого солнца, несмотря на сильные дожди. Местами сохранились лужи. Я бы, наверное, продолжала кататься, если бы не сильный удар в бок. Мое тело угодило в одну из этих луж. Помню только, как жижа обволокла мое тело, и защипали свежие раны. Я направилась домой, обляпанная грязью. Родители, выслушав короткий рассказ:
– Я каталась… Толкнул… Велосипед… упала в лужу… – вместо поддержки сдержанно ответили, как в суде объявляют приговор, без всяких эмоций:
– Толкнули? Надо было дать сдачи. Так тебе и надо.
И папа, лежавший под машиной с гаечным ключом в руках, продолжил чинить машину. А мама отвернулась чистить окна. Как будто речь шла о снесенных недавно курицей яйцах, и я уточняла, можно ли их положить в холодильник. А родители спокойно отвечают:
– Да, да, в холодильник.
Я поплелась к летнему душу, поверх которого папа почему-то половой алой краской написал «Душ». Может, он предвидел болезнь Альцгеймера дочери? На самом деле часто забываю это слово – душ. Красные разводы из трех букв, длинные струи капель потекли вниз. И со стороны выглядит, как декорации к кошмарным фильмам. И вправду, зачем он решил написать «Душ»? Что я хотела сказать? В общем, стало ясно, что родители не всегда будут на моей стороне и помогать в трудную минуту.
Вместо того чтобы перестать кататься на велосипеде, я, наоборот, продолжила это занятие. Бывшие друзья недолго демонстрировали безразличие, стали подходить с просьбой дать покататься. Я сказала коротко, так же, как и мои родители, хладнокровно и жестко:
– Нет. Не дам. Свой надо иметь.
Тогда я прослыла жадиной. Мало того, что нельзя доверить тайник, так еще оказалась жадиной! Но и это не сломило. Наоборот, я поняла, что в одиночестве есть много плюсов. Мне стало намного спокойнее и комфортнее. Главное – продолжать крутить педали, чем быстрее, тем лучше. И всегда жажду дождя – детская привычка осталась. Зачем? Ощущаю какое-то очищение. Как будто бы принимаю… опять забыла слово. Кажется, что дождь смывает и твои душевные раны. Кому верить? А может, пора создать в голове тот самый тайник и складывать туда аккуратно секреты? Ведь там не будет Султанов и тех «друзей», которые перестают общаться. Дождь успокаивает боль. Быть может, лечит. Не знаю. Надо крутить педали, и все забывается.

Сон, как будто бы весь мир обклеен белыми стикерами. Не могу разобрать ни одного предмета не потому, что забыла их названия, а потому что их не видно из-за обилия стикеров. Иногда чрезмерные объяснения окружающих мешают воспринимать реальность. На каждом предмете написаны обозначения. Как будто бы я попала в белоснежную сказку. Когда дует ветер, они срываются и кружатся в небе. Мои руки исписаны крестиками, буквами и именами. А я даже и не помню, что именно нужно было сделать.
Иногда я хожу на кладбище. Да! Странно, но на месте кладбища раньше было обыкновенное кукурузное поле. Интересно, что окажется вместо кладбища спустя десятилетия? Снова кукурузное поле? Может быть, плантации банановых пальм? Ведь климат все равно на земле меняется. Если так, то я хотела бы увидеть поле из деревьев какао.
Открываешь скрипучую калитку кладбища. Аккуратно шагаешь по траве. Подходишь к могилам родственников и делишься, и на душе становится легко. Как-то я поделилась с одной пожилой чеченской актрисой, что мне очень нравится, как в бразильских и мексиканских сериалах герои ходят к священникам и исповедуются в храмах.
– А я представляю, что каждый человек и есть храм. Исповедуюсь людям. Говорю им правду. Не делю их никак. Это тяжело, но нужно научиться, – произнесла она, так ни разу и не посмотрев в мои глаза.
…Но, прежде чем прийти на кладбище, необходимо сделать омовение, которое делается перед намазом. Женщине необходимо покрыть голову платком и надеть длинное платье или юбку, кофту с длинными рукавами. Подхожу к могилам и читаю молитву для всех.
Знакомые сеют фразы-штампы. Чудятся, при пылкой красноречивости, их ангелы, перебирающие нежно струны арфы:
– Мир не без добрых людей.
– Распахни душу Миру, девочка.
– И увидишь, как много действительно хороших и настоящих человечков.
И где же эти «хорошие человечки»? Разбрасываю в разные стороны эфемерные арфы, пытаясь обнаружить их. В понимании моей подруги «хорошие человечки» – это те, которые приносят пользу. Когда за их счет можно пообедать или поужинать в ресторане, можно съездить за границу по связям или устроиться учиться в одной из стран Европы или в Америке. Или «хорошие человечки» могут отвезти на машине, куда ей необходимо. И почему вместо «хороших человечков» другие человечки вонзают в меня тяжелые копья? Не мечи и не дротики, а именно копья. Те самые, которые описываются в исторических сражениях. Такие тяжелые. Хотя ты уже в доспехах, закаленных предыдущим опытом неудач. У подруги на лице даже таймер виден невооруженным глазом, по которому с легкостью можно прочитать: «С кем выгодно общаться, а с кем нет? Кто круче, а кто нет?» Наверное, у нее поставлены хорошие батарейки, как «Дюрассел», или успевает быстро сменять дешевые. И почему другие этого не замечают? Главное – не останавливаться и продолжать крутить педали.
… Могилу необходимо обойти три раза по часовой стрелке. Можно почистить от мусора или сухой травы. И прочитать молитву. Иногда не можешь вымолвить даже слово, и слезы говорят за тебя. Хотя, по мусульманским обычаям, не принято на кладбище плакать. Поэтому женщинам не желательно часто навещать могилы умерших. Уходить от могил к выходу надо, не оборачиваясь, спиной. Считается, что души покойников обидятся. Больше всего в этот момент боюсь поскользнуться и упасть.
Возвращаешься домой, где идет своим чередом обычная жизнь. Приближаясь к дому, видишь горящий свет на кухне. Только сейчас понимаешь, как прохладно и что нужно было надеть свитер, прежде чем выйти.

– Я договорился с Усманом. Он обещал положить плитку в ванной, 450 рублей за квадратный метр. А те рабочие, с которыми мы договаривались, оказывается, нехорошо кладут. Я звонил и узнавал, – говорит папа, добавляя кетчуп в рисовый гарнир.
Пытаюсь втиснуться в реальность. Зачем нужно было менять плитку? И чем же старая плитка не угодила? Ведь мы все равно умрем. Лучше бы эти деньги на пикник, в кино, на концерт… не важно, просто провести вместе время.
– Не знаю. Я не довольна выбором цвета кафеля. Вам трудно было дождаться меня? Красный с черным рисунком намного бы богаче смотрелся в ванной, – говорит мама, намазывая джем на испеченные блинчики. Когда она недовольна, то всегда быстро шмыгает носом и шея покрывается красными пятнами.
Какая разница, какого цвета будет кафель в ванной? Какого цвета будут занавески в гостиной и сочетаются ли шторы с обоями? И что скажут люди о нашем выборе? И зачем менять плитку под навесом, когда сделали стены деревянными? Ведь это все останется. А мы будем лежать в земле! Перед глазами стоит картина высохшей травы, которую я собрала на могиле. Интересно, кто будет приходить ко мне, когда меня просто не станет?

– Передай соль, – папа сыплет щепотку на яйцо. – Я не виноват, что ты провела на «Беркате» (большой торговый центр в Грозном) несколько часов в поисках несуществующей юбки. Извини, кутюрье мировых брендов оказались бессильны и не смогли придумать что-нибудь стоящее. Если тебе не нравятся наши юбки, то купи материал и сходи в ателье!
– Отвратительно шьют, – мама встает и собирает посуду в умывальник.
– Я сходила сегодня на кладбище, – встреваю я в разговор.
– Вот поэтому нашу дочь, кстати, мучает по ночам бессонница, – подытожила мама, откусывая соленый огурец.
– Ты же обещала больше не ходить. Кстати, там видели большую…
– Змею! Знаю. И волки тоже водятся. А все, чтобы я не ходила на кладбище.
– И что нам теперь кафель продать? – обращается он вдруг к маме.
– Мы тоже скоро умрем, – говорю я в отчаянии.
Родители внимательно взглянули на меня и спокойно произнесли:
– Да, мы все умрем. И что?
– … Давайте … давайте завтра посидим вместе в огороде. Зажарим шашлык. Сфотографируемся. И просто поболтаем.
– Не могу, комиссия на работе скоро наведается с проверкой, – махнула рукой мама. Она ничего не сказала нового. Это все, что она повторяла каждый день.
– Начальник убьет! Какой отдых и шашлык? Не говори глупостей. Столько документации надо поработать. Придумала… Тебе мало наших фотографий в альбомах?
– Почему вы не понимаете? Нас скоро не станет…
– Эгои-и-истка, вот ты кто!
– Да! – подтвердил папа и забрал огурец у мамы.

После таких ссор я залезала на крышу заброшенного дома соседей. Кстати, там часто прятались юноши во время войны при зачистках федералов, а после войны там уже ночевали люди, которые влезли в большие финансовые долги. Летом шифер нагревался. Я ложилась, выбирала одну звезду, самую яркую, и рассказывала ей все, что произошло. Ту пожилую актрису я так и не послушалась. Моя исповедь летела через миллионы километров и толщу неба к яркой звезде. Мириады звезд освещали путь исповеди, помогая долететь до заветной звезды. Мы разговаривали мысленно и понимали друг друга. Я жадно вдыхала запах прохлады, ветра, листвы и чувствовала себя бедуином в пустыне, утоляющим жажду. Никак не могла насытиться. Как будто скоро кислород закончится. Сколько еще мне придется подниматься на крышу и делиться со звездами? То есть я хотела сказать, когда появятся в моей жизни настоящие друзья и когда наша «семья» превратится в семью?
Показываются белые воздушные шарики, столько же сколько рыбок, сплетенных мною из капельницы. Беру в руки нитки, на которые они нанизаны и поднимаюсь вверх. Идет снег, такой густой, что невозможно разглядеть город. Мои рыбки тоже тут, плавают в небе. Они ожили. Несмотря на то, что одета легко – на мне шляпа и туфельки – абсолютно не холодно. Так хорошо. Мое молчаливое бегство. А может, я не чувствую холод, потому что?..

В шестом классе скончалась от рака наша классная руководительница. Ее звали Петимат Ибрагимовна. «Началось в колхозе утро!» – причитала она, когда не могла угомонить класс. Она так истерично смеялась, что рядом стоящие пытались немного от нее отойти, иначе Петимат Ибрагимовна начинала с силой похлопывать их по плечу как-то по-панибратски. Нелепая рыжая челка наискосок, которая торчала из-под косынки. Чрезмерная поспешность в лихорадочных движениях, постоянно падали то сумка, то книжки. Длинные пальцы рук, как у пианистки. Но она и была самой настоящей пианисткой, то есть учительницей музыки. Во дворе росла калина. Наверное, ни одного одноклассника не осталось, кто не попробовал этих ягод. Когда кто-то из нас простуживался, она поспешно срывала ветки сочной калины. Мы часто собирались в ее доме. В доме стоял настоящий рояль. А летом усаживались вокруг большого деревянного стола. Петимат Ибрагимовна ставила перед нами чашку с черешнями, и мы до позднего вечера пели песни, а она аккомпанировала.
Болезнь настигла ее после того, как убили мужа на войне. Потом ее единственный сын ушел воевать и не вернулся. Никто не знает, где он. Ее улыбка куда-то исчезла, и вместо нее на лице поселилась тревога. Мне казалось, что калина кажется не такой ярко-алой, как раньше. Петимат Ибрагимовна уволилась с работы. Только я навещала ее в тусклой и сырой комнате, где за ней присматривали соседки. Никто из одноклассников так и не пришел ее навестить до самой смерти. Раньше все пылко и восхищенно выражали любовь. Дарили конфеты, вазы и цветы. Но это было раньше.
Второй день поминок. Все с нашего класса решили собраться, как раньше, в саду Петимат Ибрагимовны и вспомнить ее. Я стояла в стороне от их круга, начался обычный разговор.
– А помните, когда я прогулял урок, Петимат Ибрагимовна сказала директору, что сама отправляла меня домой за нотами. Как она выручила, – вспоминал Аслан. Все дружно закивали.
– Хорошая была учительница. Все время собирала нас у себя дома, ничего ей для нас не было жалко. То калину даст, то черешню. Переживала за наши оценки.
– Да, хорошая была. А помнишь песню, которую мы разучивали в первом классе, вот здесь это было: «Буквы разные писать, тонким перышком в тетрадь…»
– «Учат в школе, учат в…» – подхватили все остальные.
– Замолчите все! – не выдержала я. – Кто из вас хоть раз навестил ее, когда она болела, а? Хоть раз кто-нибудь из вас проведал ее? Не нужно петь фальшивыми нотами!

Прошло пятнадцать лет после того, как мне исполнилось пять. И в каждый обед за круглым столиком кафе собираются Я, Я и Я. Мы ведем витиеватые беседы друг с другом… про себя. Иногда спорим, иногда соглашаемся, а иногда просто молчим, улыбаясь друг другу. Вернее, их нет. Я не о беседах, а о придуманных людях. Но на самом деле они есть. Я прихожу с работы пообедать в это хрустальное кафе с понедельника по пятницу. Иду на второй этаж, так как редко кто поднимается сюда. А по субботам и воскресеньям Я, Я и Я прогуливаемся по парку. Где находится все остальное население? Просто … они… они не могут тратить свое драгоценное время на такое ничтожество, как я. О Боже, неужели я произнесла это вслух?..
Не помню, как попала в этот незнакомый мне город. Но мне пришлось пересекать границу с пустым чемоданом. Пограничники допрашивали меня целый час и главный вопрос, который их волновал: «Почему ты едешь в нашу страну с пустым чемоданом?» С каким-то необъяснимым рвением и пылкими речами пытаюсь объяснить, что у меня остались вещи в их стране и надо бы их перевезти и чем быстрее я это сделаю, тем лучше.
– Но почему именно в нашу страну и с пустым чемоданом? – не унимался пограничник. Такое ощущение, что он обнаружил врага, который представлял реальную угрозу целостности страны. Подходят разные люди в форме, водят по кабинетам и везде задают одинаковые вопросы. Я даже пошутила, сказав:
– Я въезжаю в вашу страну со Свободой. Она находится в чемодане.
Но мой юмор не оценили. Не понимаю, что происходит. Тут я сама начинаю сомневаться: может, я, действительно, в чем-то виновата? И правда, зачем я приехала сюда? Оставила бы эти вещи и приобрела бы новые. Дурацкая идея приехать с пустым чемоданом! После нескольких часов допроса меня отпустили.

Детство – это больницы. После рождения я месяц пролежала в специальном кислородном контейнере. В год по несколько раз меня приводили в больницу, где осматривали врачи и лечили. До семи лет я часто болела, часто лежала в больницах. Именно поэтому я не выношу запах больницы. Каждое утро, обед и ужин я подходила к ледяному медицинскому подносу, где меня дожидалась порция таблеток. Рядом в кресле постоянно спал больной, укрытый клетчатым пледом. Я его сильно боялась. Он смотрел в окно и разговаривал с воображаемым собеседником, поправляя в отражении седые волосы. Иногда угрожающе махал указательным пальцем. Я брала полагающиеся пилюли и поспешно запивала водой. Как взрослый человек. Сама ходила на уколы. Сама на процедуры. Сама в парк. Сама в парикмахерскую и за продуктами. Появилось очень рано много САМА.
Страшно. Для чего я все это вообще рассказываю? В жизни наставляю знакомых цитатами известных людей о том, что нельзя унывать, о том, как можно стать счастливыми и преуспеть в жизни. Перед тем, как пойти навстречу с кем-то, заучиваю несколько новых фраз известных людей, к примеру философов, чтобы блеснуть перед знакомыми своей эрудицией. Хотя знаю, что им гораздо интереснее обсудить новую юбку Миланы, увольнение Элиты с турагентства, татуаж бровей и губ Асмы, силиконовые губы и грудь Миланы, калым за Раису, а также недавний развод Медины. Но, если быть откровенной, то ничего из заученного я сама не применяю в жизни. Просто это все, с чем я сейчас живу. Это все без спросу и приглашения вселилось, срослось и не хочет покидать. И вообще, мама просила не рассказывать никому, что я родилась слабой и лежала в кислородном контейнере для новорожденных. И что это за привычка постоянно делиться и откровенничать со всеми!
Разные периоды наступали в моей жизни. Кроме осени, лета, зимы и весны, пришло зарождение сезона памяти. Моя подруга утверждает, что все в жизни происходит не случайно, все взаимосвязано. И поэтому я пытаюсь понять, какая связь между тайником, велосипедом, Я и Я, тайной моего рождения, воздушными белыми шарами и многим другим? Не вижу никакой связующей нити. Кроме тяжелого копья, которое меня радостно встречает уже очень часто. Копье такое пунктуальное, как тот Бека в детстве, оно вонзается в меня периодически.
Беру заветный флакончик и сажусь на балкон, усыпанный цветочками. На мне все та же шляпа. Уютно устроившись на балконе, начинаю пускать мыльные пузыри. Где-то там, вдали, идут митинги, скандируют о свободе и требуют смены власти. Несколько женщин на балконах усердно стирают и развешивают белье на веревках. Они такие грустные. Видно, быт их съедает и выпивает жизненные соки. Я не знаю, пусть кто-то другой разбирается – съедает или испивает… мне все равно. Пускаю мыльные пузыри. Они такие красивые, так блестят на солнце, так переливаются, цвета радуги, так и играют. Неужели я умираю? Ведь только люди, которые начинают ценить пустяки, ведут себя так, как я сейчас.

Кто-то из знакомых посоветовал вести дневник на страничке Живого Журнала в интернете. Я так и поступила, стала публиковать впечатления после просмотра фильмов. Из последнего, что довелось увидеть в кинотеатре «Черная жемчужина», это фильм «Кориолан», снятый по пьесе Шекспира, основанный на реальных событиях в Италии. Только в современной интерпретации. Кроме меня в зале сидела одна влюбленная парочка. Наверное, как и я, взяли первый попавшийся билет в кассе. А на экране разворачивалась нешуточная война. Кровь, насилие, стрельба, взрывы… Недолго думая, парочка вышла. Зашли двое с автоматами, в форме цвета хаки. Через пять минут они тоже покинули зал:
– Что за ерунда! Пошли отсюда.
Только я продолжала сидеть. Запивала страх кока-колой. Чтобы поднять себе настроение и досмотреть фильм до конца, стала фотографировать себя мобильным телефоном. Строила разные смешные гримасы и рожицы. Еще один взрыв на экране, и я невольно опрокинула попкорн и кока-колу на себя. Лакированная сумочка от Диор, приобретенная за копейки на китайском рынке, упала на пол, и я на коленях искала салфетку. Тем временем на экране кульминационный момент: Кориолана удалось убедить не воевать с Италией. Но Авфидия, который принял Кориолана в свою команду, это совсем не порадовало. Как и то, что все его воины стали слушаться только его, подражать ему, и молва о нем как о храбром воине пошла по всему миру. Слава Кориолана затмила Авфидия. Цель была почти рядом, Италия почти завоевана, оставалось совсем немного. Кориолана растрогали слезы матери, они пришли к миру и отдали Италию. Очень жаль главного героя, ведь он перешел на сторону врага не по своей воле: Италия не признала его как воина и его изгнали из страны. Я отгрызла ногти. И хочу выяснить еще до окончания фильма финал. Во мне еще тлеет надежда, что герой останется жив. Дрожащими руками свечу тусклым светом экрана мобильника на бумажку с описанием фильма. Пять букв спускают вниз на землю с наивных облачков. Словно бы подстрелили мои воздушные белые шары, за которые я так преданно держалась. ДРАМА! И мне ничего не остается, как дожидаться смерти героя. В неравной борьбе Авфидий жестоко убивает Кориолана.

Вести блог в Живом Журнале для меня словно общаться с Я и Я в жизни. Как будто общаешься сама с собой. Нет, там у меня много друзей. Но никто никогда не оставит комментарий. Хотя в Фэйсбуке часто ставят лайки (like – с английского языка «нравится»). Лайки для того и созданы, чтобы, когда человеку нечего сказать или лень что-то написать, он мог поставить его под фотографией, статусом или текстом. Для этого не надо много ума и сообразительности. Моя подруга, у которой на лбу таймер светится: «С кем выгодно общаться, а с кем нет? Кто круче, а кто нет?», объясняет, что я из себя ничего не представляю и поэтому людям не выгодно оставлять комментарии или лайки на моей страничке.
– Вон посмотри страничку в Интернете Джастина Бибера или Мадонны. Ты видела хотя бы один пост, где их никто не прокомментировал? И не увидишь, потому что они звезды. А ты кто?
Зачем я все это рассказываю? Может, мне станет легче оттого, что я поделюсь с листком бумаги? Так кажется. И смогу ли я, наконец, заснуть сегодня? Отправляюсь к гамаку, чтобы прилечь с чашей с фисташками и насмотреться вдоволь на звездное небо. Пожалуйста, если вы найдете адреса «хороших человечков», не забудьте указать дорогу в мой дом. Я бы хотела взглянуть на них и сфотографироваться на память и, может, если очень повезет, они оставят автограф на моих свежих ранах, нанесенных острыми копьями.

Я лежу сейчас в палате №9 на больничной койке в городе Астрахани. Я нахожусь в 537 километрах от дома. Как уже говорила, прошло пятнадцать лет, как мне исполнилось пять. Мы с родителями в душном и отдающем копотью вагоне в поезде «Грозный-Астрахань». Я не знаю, что происходит. Даже анализ правильный поставить не смогли местные врачи. В результате три курса лечения не принесли улучшения. Я очень слабая. То и дело ко мне подходят пожилые женщины и просят освободить для них нижнее место, где я лежу. Родители отгоняют их, словно мух от арбуза. Объясняют, что, несмотря на молодость, я больна и меня везут в больницу. Побрызгав прохладной водой на полотенце, накрываю им лицо. Слышу разговоры соседей:
– Дочери сказали, что сердце увеличено. Осталось жить только месяц. Хочу проверить в Астрахани, может, ошиблись местные врачи.
– Ноги часто опухают, не могут определить почему. Хотелось бы выяснить.
– У мальчика сильные головные боли. К кому только ни обращалась дома. Да тут весь поезд едет в больницу…
Я достаю из сумки наушники, включаю на всю мощность звук плеера. Тынц-тынц-тынц… Музыка уносит куда-то далеко. Значит, весь поезд? В больницу? Хотя не совсем далеко унесла музыка. Такие боли в спине. Странно, раньше я постоянно чувствовала боль, но это была не физическая боль. А сейчас все наоборот. Стоило мне убрать полотенце с лица, как тут же подбежала женщина с просьбой поменяться местом, потому что ей трудно забраться на «второй этаж». Я встала и подошла к ней близко. Ответила так, как научили родители. Вернее, они так отвечают всегда – спокойно и хладнокровно:
– Знаете, мы с родителями должны были выехать в больницу намного раньше. Но так как не было мест, которые нам подходили, мы подождали, чтобы не мучить людей так, как это делаете сейчас вы… Полагаю, что вы должны были поступить так же.
Я направилась в тамбур. Хлоп! Дверь закрылась. Как хорошо, что здесь никого нет. Я пришла сюда, чтобы успокоиться. Постоять у окна. И снова воспоминания уносят в лодке по речке с чудным алым закатом. Прошло десять лет, как мне исполнилось пять. Я тогда мечтала стать режиссером. Уговаривала директора школы утвердить мою постановку «Пеппи Длинный чулок». Как я собирала актеров, переделывала и сокращала сценарий, как мы искали одежду и репетировали допоздна в школе! Луиза и Иса – мои родственники. У Луизы утонченная манера слушать и элегантные движения рук. Поэтому решено было отдать роль строгой и воспитанной Фру Сеттерген, матери Томми и Аники. А ее брат Иса был Томми. Мы надели на него детскую шапку с огромным бубенчиком. Белая рубашка была заправлена в черные штаны выше талии. Он вел себя, как запуганный мальчишка. Можно сказать, переигрывал роль. А Милана, одноклассница Луизы, сыграла подругу Фру Сеттерген, которая все время жаловалась на свою служанку Гульду. Я сыграла Пеппи. Мы заняли первое место. Но после того, как я поступила в университет, не сделала ни одной театральной постановки. Нет, у меня не появились другие интересы. Я как-то бездумно и безалаберно тратила время, отпущенное свыше.

В Астрахани на перроне к нам подбегали люди с предложениями арендовать у них комнаты. Остановились у Марьям. Среднего роста, с черными прямыми волосами и азиатским разрезом глаз. За одну ночь с одного человека она брала по пятьсот рублей. Рядом с нашей комнатой две чеченские семьи, которые уже пролечились и уезжали обратно домой. Через каждые полчаса они ругали чеченских врачей, которые поставили им неправильный диагноз. Мы настолько устали, что не было сил выслушивать их. Хотим поесть. Мама быстро нарезает колбасу. Папа раскладывает соленые огурцы, а я достаю все остальное из пакета.
– А вы знаете, что у меня даже останавливалась родная сестра Руслана Байсарова (бывший муж Орбакайте, бизнесмен)? – повторяла все время Марьям. Наверное, обычные чеченцы удивились бы этому. Но только не мои родители. Вот если бы Марьям рассказывала о ремонтах, то они бы сразу присоединились к беседе. Мне тоже абсолютно безразлична эта тема. Выпив чай, я выхожу на балкон, чтобы подышать свежим воздухом и мысленно поговорить со звездами.
Неужели мы живем для того, чтобы в конечном итоге оказаться в могиле? Я имею в виду тело, а не душу. Неожиданно вспоминаю Успу с нашего села. Он постоянно встревал в разговор старейшин, просил безотложно решить проблему с воронами.
– Житья от этих ворон нет. Всю черешню, кукурузу и ягоды с огорода выклевали.
– Ну, подожди, Успа… Тут такие проблемы решаются и серьезные темы по религии поднимаются. А ты со своими воронами лезешь.
– …
– Мешают? Поставь чучело в огороде. Если не помогает, тогда перестреляй их! Из-за какой-то ерунды целую лекцию развил.

Снится сон: я в белой одежде. Лежу на кладбище. Пытаюсь разглядеть самую яркую звезду в небе. Сильный туман и тучи мешают разглядеть звезду. Нервничаю. Пальцами глажу траву. Страх оттого, что скользкая змея или шерсть волка может дотронуться до моей кожи. Ищу карманы. Их нет. Прячу за спину руки. Слышатся отдаленные звуки зикра. Когда человек умирает, по чеченским обычаям, старейшины и мужчины делают зикр – исламский обряд поминания покойников. Существует свод правил его проведения. Они бегают по кругу, хлопают в ладоши и поют молитву. Именно тогда, когда усиливается скорость их бега, я жмурю глаза. Чувствую, что меня могут затоптать. Совсем рядом подошва обуви и невыносимая пыль. Открываю глаза. Меня окружают надгробные плиты с арабской вязью. Я проваливаюсь в бездонную пропасть. Лечу долго. Устаю от полета. Разглядываю облака и ветер. Очень длинный сон. А может, это уже другая жизнь? Или мне постараться проснуться? Как там было в произведении Карлоса Кастанеды «Искусство сновидения»? Нужно держать руки впереди и стараться увидеть пальцы рук. Тогда обязательно можно проснуться. Но пальцы противятся. Изгибаются в разные стороны. Они в морщинах, ногти, как будто год не отстригала и испачканы, в земле. Теперь я точно знаю, что во сне. Ведь не могла же я за короткое время так сильно постареть. Надо успокоиться и попробовать снова. Получилось! Я крепко стою на ногах. Но я очутилась в банке с плотно закрытой крышкой. Банка гигантских размеров.

Несколько попыток подняться по стеклянной поверхности увенчались полным провалом. Вдруг крышка открывается и сверху опускается зонт. Пошел дождь. Я укрываюсь зонтом. Крутит вьюга и метель. Снег. Мне холодно. Ледяные морщинистые руки еле удерживают зонт. Ведь я стара! Внимательно пригляделась к зонту. Это же тот самый зонт, с которым я ходила поливать тюльпаны в тот дождливый день, в детстве. Мамин алого цвета зонт! Мамин… Мама?
– Мама, – еле слышно произношу я. Доносится эхом телефонный разговор мамы. Она договаривается по работе с начальницей, говорит об отчетах, что не успевает сдать их в срок. – Мама, ну услышь меня… Мама!

Снег сменяет дождь. Вода поднимается вверх. Она дошла до моего подбородка. И превращается в лед, и все вокруг затвердевает. Я не могу шевельнуть пальцами рук и вообще дышать. Это так невыносимо! Неужели все, что происходило в моей жизни, было настолько ужасно? Не слышно даже эха телефонного разговора мамы. Наверное, я настолько постарела, что уже ничего не слышу. Руки продолжают удерживать зонт. Я попыталась еще раз внимательно рассмотреть его. Шеей тяжело пошевелить, онемела из-за льда. Стебли тюльпанов, как в детстве, ветер кружит в банке. Я не могу даже дышать, легким сложно набирать воздух. Подняв голову в сторону зонта, вижу надписи арабской вязью. Я ходила во втором классе в мечеть, где изучали арабские буквы. Должна была запомнить хоть что-то из изученного! Перебираю память. Так, моя брошюрка точно была зеленого цвета… Я ходила в мечеть с одноклассницей… Она всегда опаздывала, и поэтому я назначала время на десять минут раньше. И была среди нас девочка, которая лучше всех знала арабский язык. Она была внучкой алима. Арабский алфавит: алиф, ба, та, са…
Просыпаюсь. А сейчас я лежу в больнице. Не на крыше, не на кладбище и не в банке, а в палате №9. Что происходит? Моя память ухудшается с каждым днем. Болезнь Альцгеймера прогрессирует. Врачи объясняют родителям, что мы очень поздно обратились. Но они пытаются помочь. В моей палате старушки преклонного возраста. Им не нравится, когда я переворачиваюсь в постели, печатаю на клавиатуре ноутбука, когда мне звонят по мобильному телефону, смотрю в зеркало или закручиваю, откручиваю банки для кремов, настоек, тоников. И вообще, они считают, что я от нечего делать легла в больницу, потому что я молода! Не все. Кроме одной бабушки Лизы. Как только я зашла в палату, она подошла и пожала руку:
– Меня зовут баба Лиза. Будем знакомы.
Бабушка Лиза – единственная в палате не чеченка. Она русская и коренная астраханка. После окончания училища стала работать в бригаде по ремонту кораблей. Ее фамилия никогда не сходила с Доски почета. Так она стала бригадиром рабочей группы. Баба Лиза делится, что не все так гладко было в жизни. Попадались рабочие, которые пили и не слушались. Она много плакала и нервничала, так как не успевала по графику. Несколько раз хотела уволиться с работы. Вышла замуж. Родила детей. Дочки вышли замуж и сыновья женились. Все разъехались. А муж ее умер давно. Она на пенсии. Живет одна. Иногда ее навещают дети и внуки. Она даже не сказала детям, что легла в больницу. Каждый раз баба Лиза, когда я отвожу ее в процедурные кабинеты, падает на холодный пол. Несмотря на то, что я держу ее руку, она умудряется поскользнуться. Ноги подкашиваются и не слушаются. Плачет, когда подбегают медсестры. Ей измеряют давление, слушают сердце и легкие, потом дают таблетки или делают укол. Продолжает оправдываться, так как чувствует неловкость. Укол действует, успокоительное достигает заветной точки, и она засыпает.

Я прогуливаюсь после дневных больничных процедур вдоль берега реки Волги. К вечеру загораются лампы в городе, и от этого отражение еще красивее. Иногда мимо проплывают корабли. И мне мерещится, что, может быть, это тот самый корабль, который чинила баба Лиза. Я сейчас все воспоминания записываю в блокнотике, чтобы запомнить. Буду перечитывать это и добавлять записи. Спрошу родителей, знакомых и родственников. Врачи говорят, что в следующем году я не буду практически ничего помнить из своей жизни. Это как если бы в карте памяти вашего мобильного телефона вдруг стерли все фотографии, любимые смски, видео и номера телефонов. Хотя… дурацкое сравнение.
Ничего в жизни я так и не довела до конца. Баба Лиза хотя бы всю свою жизнь занималась ремонтом кораблей, и мои родители сделали массу ремонтов. А что сделала я? В моей комнате много книг, и ни одну из них я так и не дочитала до конца. Я пыталась дочитать «Анну Каренину», «Сто лет одиночества», «Божественную комедию», «Мастер и Маргариту» не потому, что хочу их прочесть или заинтересовали своим содержанием. Просто грамотный человек должен их когда-нибудь прочесть. Пыталась дописать сценарии для будущих постановок, но никогда не доканчивала. Много начатых дизайнов платьев, но они так и лежат у швейной машинки. Даже еду я никогда не доедаю. Единственное из моей жизни законченное дело – это школа и театральная постановка «Пеппи Длинный чулок».
Как написал Маркес в романе «Сто лет одиночества»: «Время рассортировало воспоминания, испепелило непролазные груды ностальгического мусора, которые жизнь накопила в моем сердце…» Я не с первого раза поступила в университет. Провалила экзамен. Не хватило нескольких баллов. Не могу сказать, что родители расстроились или обрадовались.
– Это жизнь. Иногда ты побеждаешь, иногда удача поворачивается спиной, – сказал папа и откусил кусок от морковки. Он призадумался над самим же сказанными словами, наверное, хотел еще что-то добавить, но передумал. Или счел достаточным.
– По статистике, из всех желающих поступить в университет только половине удается нормально сдать экзамены. Так что ты не одна! – оптимистично подбодрила мама, расчерчивая линейкой очередные отчеты по работе.
Дядя Вася снова под навесом. Отрывает листок из старенькой книжки, осторожно насыпает табак, закручивает в трубочку и вот-вот собирается лизнуть край бумаги слюной.
– Дядя Вася, я провалила экзамен. А мама и папа не хотят поддержать. Мне сейчас очень тяжело… Поговорите со мной…
– Эх, Кисла Капуста… ну, Кисла Капуста, только повод дай… От меня на семьдесят метров!!!
А родители затеяли очередной ремонт в доме. Как всегда летом, когда во всех странах Мира родители пытаются провести время с детьми. И если на покупку моей одежды у них не было денег, то для ремонта они залезли в кредит.
– Нужно срочно поменять плитку под навесом! У Ибрагима видела намного красивее плитку. Богаче смотрится! Нужно убрать пенопласт и поставить декорированные доски. Сверху покрасить лаком. Накаты уже не в моде! Обои темных оттенков с блестками. Надо поменять газовые трубы. Снести виноградник и построить сверху крышу. Закупить шкаф-купе. Он сейчас популярнее! Надо переделать забор. Наш чересчур обычный.
За завтраком, обедом и ужином они обсуждают ремонт и работу. Поэтому я старалась задерживаться в школе. Записалась во всевозможные кружки. Только чтобы оттянуть время прихода домой. Кружок рисования, танцев, юннатов, шахматный, кройки и шитья. Так, по крайней мере, я попадала домой только на ужин. Во время завтрака я проглатывала яйцо и запивала чаем. По дороге в школу давилась хлебом, намазанным маслом.

– Я так рада за тебя! Скоро будешь дома, – говорит Баба Лиза, когда я собираю чемодан в палате №9.
Дома? Даже если мама и папа согласятся и устроят барбекю на природе, даже если они перестанут говорить о работе и ремонте, сидеть за калькулятором и считать долги, дом от всего этого домом не станет!
Даже если они начнут интересоваться моей учебой, относиться с уважением к моему выбору и вкусу и даже если мы начнем фотографироваться и каждый месяц будем заводить новые альбомы, дом от всего этого домом не станет!
Вся надежда на врачей, которые утверждают, что через год я не буду помнить ничего из своей жизни. Надо уговорить родителей, чтобы они стали хотя бы через год РОДИТЕЛЯМИ. Я смотрю на них. Мы сидим на вокзале и ждем поезда «Астрахань-Грозный». Мама жестикулирует, иногда всматриваясь в бриллиантовое кольцо, которое она якобы купила для меня. Если она покупала бриллиантовые сережки и кольцо для меня, так почему же не взяла с собой в день покупки? Почему не мой размер? Я лишь пластилин, из которого лепят что угодно посторонние. Мама договаривается об отчетах, которые она не успевает вовремя сдать из-за меня. Я чувствую себя безумно виноватой. Рядом папа отсылает смску начальнику. Ни на минуту они не расставались с мобильными телефонами. Лучше бы они не приезжали! Лучше бы мы вообще не приезжали сюда!

…Меня не стало через десять минут, как вышла тетя из моей комнаты с Эмином. Это был не сон. Как бы ни старалась увидеть пальцы рук по методу Кастанеды, как бы ни проговаривала священные молитвы на арабском языке. Не смогла больше проснуться, потому что наступил вечный сон! Против которого все бессильны! Даже через десять лет моя память не ухудшилась, оставалась такой же. Вечером я часто приходила в тот дом, который никогда не был моим домом. Но я жила там когда-то. Однажды родители нашли в тумбочке мои личные дневники. Я так была рада, что они нашли. И ожидала, что они прочтут и поймут меня, наконец. Поймут свои ошибки.
– Я думаю, что наша дочь бы была недовольна, если бы мы прочитали ее записи. Пусть они останутся с ней, в ее памяти, – неожиданно произнесла мама и сожгла дневник в огороде. В том самом огороде, где я мечтала о совместном барбекю.
Почему я перестала приходить к ним в дом и навещать в снах? Не думаю, что они нуждались в этом. Они ни разу не пришли проведать мою могилу на кладбище. Освещенная кухня всегда горела допоздна, где родители сидели возле калькулятора и подсчитывали расходы и доходы. В огороде тлели мои дневники. На улице была зима. Дядя Вася листал старый фотоальбом. Как-то он показал свадебные фотографии. Я так восхищенно с предвкушением романтичных моментов из жизни слушала его, раскрыв рот, пока он не сказал, что обручальные кольца их были сделаны из расплавленных золотых зубов одной знакомой бабушки. Не знаю, о чем думал дядя Вася, рассматривая пыльный фотоальбом. А пепел все путешествовал в воздухе. Никак не могу привыкнуть, что уже не чувствую жару или холод, как раньше. Около старой акации ждал незнакомый человек в шляпе.
– Ну, сколько можно. Пошли отсюда, – сказал он. Странно, но следов на снегу после нас не оставалось.
– Как ты думаешь, они изменятся?
– Для нас это не играет никакой роли. Не забывай, мы теперь не живем на этой земле. И они нас не видят, не слышат и даже не чувствуют.
– Как ты думаешь, а я могла бы стать режиссером?
– О своем конце ты прекрасно знаешь. Не вороши прошлое, живи настоящим.
– А какое настоящее у меня?
– …
Мы шли по аллее из переплетенных акаций. Сказочная зима. Луна освещала путь. Я держала за руку этого незнакомого человека. Я всю жизнь мечтала просто так пройтись с родными или близкими и поговорить о том, что меня волновало. Наверное, это на самом деле бред. А может, этот незнакомец – та самая яркая звезда, которая при жизни внимательно слушала меня? Да… Я хотела что-то сказать об игре, вернее об английском слове – гейм (game). Вспомнила, что в детстве, после каждой проигранной мною игры, на джойстиках Денди в конце всегда крупными буквами высвечивалось на экране «GAME OVER». Игра окончена.

 

СПОКОЙНОЙ НОЧИ, МАРИСАБЕЛЬ

Тамерлану было семь лет, когда началась война. Как и все мальчишки в его возрасте, он мечтал поехать в Бразилию, чтобы сфотографироваться с известными  футболистами.  Тамерлан хотел несколько лет пожить в жаркой стране, а потом на обратном пути совершить Хадж в Мекку.   Старшая сестра умоляла взять ее с собой, но он был непреклонен. «Понимаешь, это очень серьезная поездка. И ты там будешь лишней», — серьезно отвечал Тамерлан, почти как взрослый. А до семи лет он занимался тем, что изрисовывал все обои в комнатах. Он рисовал войну. Танки, солдат в касках, оружие, взрывы, кровь и патроны. «Пусть бы он только рисовал. Но он всегда озвучивает каждый взрыв», — возмущалась мама.

Когда началась война,  у Тамерлана закончились краски. Если сначала он еще как-то пытался выйти из трудного положения, смешивая цвета, например, зеленый он получал, путем смешивания синего и желтого, оранжевый – красный и желтый, а коричневый – зеленый и красный то, потом и их вообще не осталось. Закончились карандаши, фломастеры пересохли, и тройной одеколон, который он доливал в стержень, не давал уже цвет. Закончились цветные мелки. Наконец и бумаги не осталось. Для Тамерлана это было катастрофой, он был в отчаянии.

- Тамерлан, магазины закрылись, все, понимаешь? Сейчас война и людям  не до этого!

- Но я хочу рисовать, мама. Может, у  этих продавцов завалялись краски дома, а мы просто не знаем? Может продавцы скажут, на каком складе они покупали краски и мы поедем туда? – настаивал он.

- Как ты не можешь понять. Сейчас война. Людям не до твоих рисунков. У людей горе. Твои рисунки их не накормят и не  спасут! Забудь! Ясно?!

Но Тамерлан не собирался сдаваться. Он нашел остатки обоев в сарае, пустые коробки из-под конфет в кладовке. Так появилась бумага. Он рисовал ручкой, потом простым карандашом и когда всего этого не стало, начал рисовать углем. Рисовал при свете керосиновой лампы, которую не могли долго жечь. Нужно было экономить. Керосиновую лампу включали строго на два часа. А свечи были редкостью. И быстро заканчивались. Исключением были свечи из гуманитарной помощи Красного Креста, которые  могли гореть до десяти дней. На одного  человека давали девять таких свечей. Но такую гуманитарку дали только один раз. Наверное, Красный Крест решил,  что все люди разъехались, и никого не осталось в городе.

Однажды ребята ему рассказали, что  они побывали в полуразрушенном заводе «Электроприбор» и там было очень много цветных мелков, бумаги и ручек. Тамерлан, не сказав маме ни слова, пошел на этот завод. Огромный пятиэтажный завод. Все стекла выбиты. Верхние этажи снесены разорвавшимися бомбами.

- На заднем дворе – склад, там есть бумага, ручки и цветные мелки. Побыстрее, а то я слышал, что сюда любят ходить снайперы, — закричал кто-то из мальчишек, и принялся откручивать  какие-то детали   от заводских машин. Осторожно протянувшись в приоткрытые ворота склада, Тамерлан начал быстро заполнять свою авоську. Вдруг сверху на его голову падает камешек.  Кажется, его сердце на мгновение перестало биться.

- Кто здесь?! – раздался мужской голос.

Тамерлан осторожно поднял голову и увидел мужчину в камуфляжной форме, повисшего на окне пятого этажа со снайперской винтовкой. -  Что ты тут делаешь? А ну марш домой, пока я твоим родителям не рассказал.

- А я знаю, кто вы. Вы снайпер. Вы  хотите убить человека? —  спокойно ответил Тамерлан, ему показалось, что он в этот момент был очень похож на Мерфи из фильма «Робокоп». Он почувствовал, что он настоящий герой, но его счастье длилось не долго.

- Не шуми, — сказал мужик вполголоса. — Забирай быстро этих ребят, и уходите отсюда.

Ребята  долго бежали по полю, стараясь не оглядываться. Дома Тамерлану здорово влетело, но он был счастлив. Теперь он мог рисовать!

 

* * *

Запись в личном дневнике Тамерлана: «Привет Марисабель! Все мои рисунки черно-белые. Только несколько рисунков цветных. Я так хочу рисовать цветные картины, но у меня нет красок, фломастеров, карандашей. Вокруг и так все серо, еще мои рисунки точно такие же. Как ты думаешь, Марисабель, у меня будут когда-нибудь цветные картины? Помнишь, я тебе рассказывал про мой калейдоскоп? Правда, жалко, что он сломался? Я так бежал в подвал, что не заметил, как калейдоскоп выпал из кармана.  На него оказывается,  наступили те,  кто бежал позади меня. У нас нет электричества, поэтому нет телевизора. Когда не нужно ходить за дровами и не так сильно бомбят, я любил  подниматься на нашу крышу и смотреть через калейдоскоп на небо днем. Знаешь, так красиво было. Марисабель, как ты думаешь, когда у меня появится новый калейдоскоп?»

 

* * *

Во время  войны некоторые жители города стали страдать психическими расстройствами.  И это было очень страшно, когда вполне здоровый человек вдруг становился ненормальным. Их преследовали фобии. Боязнь не только перед военными, но и страх перед обычными людьми, шорохом, шумом. Так произошло и с тетей Тамерлана. Она была высокой, кр  bасивой, с длинными  прямыми  каштановыми волосами. Любила носить сумку из крокодиловой кожи, а еще фиолетового цвета блестящее облегающее платье. Она хотела сфотографироваться в этом платье в центре Грозного. На память. Но все время почему-то откладывала. И теперь это стало ее навязчивой идеей. Она все время порывалась идти в центр Грозного, чтобы сфотографироваться. А это было невозможно, ведь кругом шли боевые действия. Никто не мог ее понять.  Потом умерла ее мама от сердечного приступа. Конечно же, это тоже повлияло на ее состояние.  Ей вдруг стало казаться, что все хотят ее отравить, убить. Что ее все не любят и ненавидят. Не раз Тамерлан заходил к ней с горячей едой от мамы, но она кричала на него.

- Пошел вон отсюда! Я знаю, что вы все хотите меня отравить. Я не притронусь к еде. Отстаньте от меня все!

Любимой едой тети были манты. Но денег в семье Тамерлана на мясной фарш не было. Отец полмесяца развозил тюки сена по домам. За это давали небольшие деньги. Они накопили необходимую сумму  и  купили фарш. Мама раздобыла картошку, морковь и лук, и томат для приправы. Наконец они приготовили манты. Родственница видеть не могла отца и мать Тамерлана, она обзывала их сумасшедшими. Поэтому они старались не попадаться ей на глаза, чтобы не раздражать ее.  Это было очень унизительно, но они понимали, что тетя больна, им было жаль ее. Наконец мама с папой передали заветную тарелку с мантами и Тамерлан пошел к ней.  У тети выпирали кости на ключицах, скулы, костлявые руки от того, что не ела. Она была еще лысой от того, что ей побрили голову. Волосы все выпали. Она была больна. Но  лечить себя не давала. Ей казалось, что все хотят ее убить. Поэтому  она не ела. В комнате пахло лекарствами.

- Я… Я принес твои любимые манты… – осторожно начал Тамерлан.

- Твоя мама приготовила, я же знаю. Не буду есть,  вы все хотите отравить меня.

- Это я приготовил, — соврал  Тамерлан и  неожиданно для себя заплакал,  в то же время стараясь придерживать тарелку с мантами, чтобы не уронить. -

- Я сказала, чтобы ты унес все. Он приготовил…не приготовил ты. Врешь, как и твои родители!

- Поешь, пожалуйста. Ты же любишь их. И папа с мамой тебя любят.

- Иди отсюда! Я же знаю вас, вы специально подсыпали яду, зная, что я люблю манты. Какие вы все жестокие! Ничего, скоро закончится война. И я обязательно сфотографируюсь у «Чеховки». Я не больна, слышите! Не больна! Просто я похудела, а вы… вы меня все ненавидите и хотите убить!

Тамерлан со всех ног бежал к дому. Он долго плакал и не мог прийти в себя, потому что понимал, что тетя скоро умрет. Он видел, как переживал отец. Тамерлан старался вспоминать только хорошее о тете. Особенно он любил вспоминать, как они  поехали в Ставрополь к дяде. Автобус долго не подъезжал к их остановке. Было пять утра. Все спали. А они стояли у дороги, и ему было очень холодно. Тетя смеялась, и они оба  закутались в ее большой свитер. И почему-то Тамерлан тоже смеялся, как ненормальный. Они старались друг друга пересмеять. Он вспоминал это даже тогда, когда привезли ее мертвое тело  в их дом.

Из  дневника Тамерлана: «Привет Марисабель! Я долго тебе не писал. Ты, наверное, сама поняла. Да… тетя умерла. Знаешь, я боюсь теперь ночью проходить возле дома, где она жила. Она мне снится по ночам. В основном это страшные сны. Как ты думаешь, Марисабель, если бы не было войны, она бы осталась жива? Мне ее так не хватает. Спокойной ночи, Марисабель».

 

* * *

20 сентября года. В семье составляют заветный список школьных вещей, которые необходимо  купить для Тамерлана. Дело в том, что Тамерлан почти целый месяц не ходил на занятия, у него вообще не осталось вещей, в которых он бы мог ходить в школу. У него были две пары брюк. Одни джинсовые, которые он  носил четыре года и они  стали  ветхими от частой стирки и сейчас больше походили на шорты, чем на брюки. А молнию невозможно было затянуть, так как джинсы стали маловатыми. Были  еще летние брюки, которые также превратились  в шорты. Спортивная обувь уже несколько раз рвалась и ее невозможно было починить. К тому же осень  во дворе. Нужна сразу зимняя обувь, потому что осенняя – уже большая роскошь. Последний раз он покупал зимние сапожки на деньги собранные от продажи сыра два года назад. Мама четыре месяца продавала сыр, чтобы собрать заветную сумму на зимние сапоги. Товар привозили из рынка Редант, Ингушетии. Не было и школьного ранца. Тамерлан сам связал себе сумку из шерстяных ниток и  два года носил ее, несмотря на то, что над ним глумилась вся школа. Шерстяные нитки были разных цветов.

Родители Тамерлана  работали учителями.  Они принимали участие в разных митингах и акциях протеста и публично требовали отдать заслуженную заработную плату. Но вместо заработной платы они получали выговоры от начальств за их активную  жизненную позицию. Однажды мама Тамерлана дала интервью корреспонденту НТВ и ее показали  по местному  телевидению. Мама заявила: « При рабовладельческом строе рабам давали хоть похлебку один раз в день. А мы даже  этого не имеем!» Тамерлан тогда не понимал, что вообще имела в виду мама.  Но он был горд тем, что ее показали по телевидению и его мама теперь известна.

На семейном совете было решено продать бычка, не будет же сын учителей ходит в школу, как босяк. И вот заветная сумма на руках! В буржуйке приятно потрескивают  дрова.

- Мама, а ты купишь мне гуашь? А ватман купишь?

- Я же сказала, только все необходимое, — строго ответила мама.- Нужно сделать запас продуктов, неизвестно как еще все обернется.

-Мама, ну если останутся деньги, ты же купишь?

- Мы купим тебе две пары теплых брюк, — мама, сделала вид, что ничего не расслышала. – Обязательно водолазку, свитер, куртку, зимнюю обувь, осень уже заканчивается. Шапку…

-«Найк», мама, как у Хасана. «Найк», хорошо?

- Ты дашь мне договорить? Так… Книги, тетради, ручки…

Тамерлан долго не мог заснуть. Он уже представлял, как идет в школу в новой одежде со всеми книгами и школьными принадлежностями. Как давно он ждал этого момента! Но на следующий день случилось страшное: на рынок запустили  ракету «Земля-земля». Погибло много людей. В городе началась паника. Родители  не могли прийти в себя, особенно мама. «Как это допустили? Это же базар, там не было никаких боевиков! Там были все мирные граждане, это невозможно понять! За что нам такое?» Папа угрюмо молчал.

-Ну почему? Почему именно сегодня? – эгоистично возмущался Тамерлан.

- Как тебе не стыдно! — закричала мама. — Там погибли дети, чьи-то родители. Если бы мы поехали туда с утра, нас тоже не было бы в живых.  А ты думаешь только о себе!

- А в чем я буду в школу ходить?

- Не будет школы. Наверное, скоро опять будет война!

Но Тамерлан не хотел ничего слушать. Он думал только о том, что ему не купили обновок.  Родители обещали повезти на рынок и обманули. Вот что было главным.

- Это вы, взрослые, во всем виноваты! Это вы начинаете войну. Вы убиваете людей, вам всегда хочется убивать друг друга… – с этими словами он стал рвать фотографии известных актеров, срывая их со стены в своей комнате. Брюс Ли, Арнольд Шварценеггер, Сильвестор Сталлоне, Вандам и другие лежали на полу. Тамерлан плакал, как маленькое дитя, у которого отняли любимую игрушку.

23 сентября школу закрыли. Это был ужасный день. Прямо во время уроков налетели самолеты и стали бомбить. Директор школы и учителя выводили детей из школы и отправляли домой. К школе уже бежали некоторые родители, со слезами хватали детей и бежали обратно.

 

«Привет Марисабель! Мне не купят новых вещей. Только, пожалуйста, не  спрашивай почему… Скоро начнется еще одна война. Знаешь, после первой войны я только один раз успел побывать в городском парке и поесть мороженого с родителями. А из нашего класса дети каждый месяц туда ходили. Марисабель, я так устал  от всего этого. Я так давно не кушал шоколада и не жевал  жевательной резинки. Большинство моих друзей уже уехали беженцами в соседние республики, но папа с мамой решили не уезжать никуда. «У нас нет денег, а попрошайничать я не собираюсь»,- заявил отец. А я бы хотел уехать, мне страшно здесь оставаться, но я не могу это сказать, боюсь, меня назовут трусом. Спокойной ночи, Марисабель!»

 

* * *

1994 год. 28 ноября. Тамерлан идет к другу Алеше. Дело в том, что его мама и бабушка  не пришли посмотреть мексиканский сериал, как бывало обычно. Перед началом фильма мама жарила на сковородке семечки, а тетя заранее срывала виноград. И они, уютно устроившись под навесом, внимательно смотрели, чем же  закончится очередная серия. И вот Алеша не пришел вечером, чтобы покататься на велосипеде. Тамерлан боялся, что он тоже может уехать в любое время, тогда не остается никого, кто будет с ним играть.  Но слова, сказанные матерью Алеши, привели его в полное отчаяние.

- Алеша собирает вещи в своей  комнате. Мы завтра с утра уезжаем. Военные действия приближаются.

Нет, в это невозможно поверить. В комнате Алеши повсюду валяются  вещи. Он  быстро  собирает  чемодан, запихивая туда нужное и ненужное.

- Алеша, почему ты не пришел покататься на велосипеде?

- Потому что мама не разрешила. Мы уезжаем. Можешь оставить велосипед себе. Я не смогу его увезти.

Тамерлан молчит.

- А ты когда уедешь?  - спросил Алеша.

- Мы не  уедем. Нам не к кому ехать. А ты к кому едешь?

- У меня отец там живет. Мы продали наш дом вчера. Теперь здесь будет жить другая семья.

- А разве… – но Тамерлан ничего не сказал, хотя ему очень хотелось спросить, почему до сих пор ему не приходилось видеть его отца. – Нет, ничего.  Приезжай, когда закончится война, обещаешь?

- Ну, мы не знаем, когда закончится война. Может она вообще не закончится. Все зависит от обстоятельств. Так мама сказала.

Тамерлан медленно шел по улице к своему дому. Рядом скрипел,  теперь уже его,  велик. Нужно смазать маслом.  А вообще, зачем ему велик, если нет Алеши. Ведь у них столько много общего было! Игр, споров, наклеек, копилок, коллекций марок, ночных прогулок, тайн…  А сейчас? Всего этого не стало. И вряд ли Алеша приедет, ведь его мама сказала, что война не скоро закончится. Почему так происходит в его жизни? Ведь это несправедливо! У него не было близких друзей кроме Алешки. И вот война отнимает и его.   Через два дня уехали две русские учительницы, которые жили на их улице. Постепенно село пустело, становилось тоскливо и страшно от мыслей о будущем. А что будет с ними, когда придут федералы? Странно, но чеченских боевиков  Тамерлан еще не видел. «Кто они? И зачем нужна эта война? Кому?»-он так и не мог найти ответ на свои вопросы.

 

* * *

«Марисабель… Когда уехал Алеша, мне казалось, что я больше не смогу жить. Мы были такими близкими друзьями. Когда я проходил мимо их двора, то вспоминал, как мы играли, спорили, секретничали. Марисабель, прошло уже шесть лет, как уехал Алеша. И я точно знаю, что он не вернется. Ведь они продали свой дом. Марисабель, спасибо за то, что ты есть. Ведь я сейчас стал намного старше и мне нельзя жаловаться. Но у меня есть ты, с которой я могу поговорить по душам, и никто не сможет мне сказать, что я жалуюсь, как девочка. Пожалуйста, береги себя».

 

* * *

Тамерлан всегда мечтал совершить подвиг, чтобы о нем узнали все, и,  чтобы мальчишки восхищались им. Например, Султан проник в окоп к федералам и принес оттуда военный ранец. Он гордо ходил с этим ранцем, и мальчишки говорили, что он самый смелый. Еще они слышали массу историй про чеченских боевиков. Например, иностранные журналисты за 1500 долларов попросили одного из них сделать двойное сальто,  закинуть лимонку в танк, и сделать двойное сальто обратно. И танк взрывается. Знаете для чего? Ни за что не догадаетесь! Чтобы сделать хорошие кадры. Ради красивых кадров они были готовы на все. Они видели, как военный это сделал. Но в этот момент не успели заснять. Еще они любили снимать, как рушатся многоэтажные здания. Они говорили:  «Вау!» Говорили «Вау!», тем многоэтажным зданиям, где раньше  жили люди. А может в этом здании еще оставались люди? Может быть, военные оставались… неважно с чеченской стороны или с российской. Может там осталась чья-то любимая книга, мячик, кукла или запасы продуктов. Может быть, люди сидели за столом и обедали, а может кто-то писал великую повесть или роман, кто-то собирал картины на выставку… Но  сейчас это все не так важно. Это просто «ВАУ!». Еще все обсуждали, как один оператор после бомбежки снимал плачущего   мальчика около трупов и  раненых. Увидев журналиста, мальчик с криком побежал к нему:

- Дяденька, помогите! Дяденька, подождите.

А тот как будто ничего не слышал. Он включил камеру и снимал,  снимал…

Тамерлану пришла  в голову идея: посередине дороги, где проезжала колонна  танков с российскими федералами с Терского хребта, слепить снеговика.  Его идею поддержали ребята  с  улицы, они дружно слепили большого снеговика, даже приделали груди. Едва закончили, как показалась колонна,  детвора еле успела  спрятаться за забором.   Колонна подъехала к снеговику и  остановилась.

- Сань, а ну иди, проверь, что за… что за чучело  впереди стоит! – закричал один.

-  А если это взорвется?

- Отставить. Проверил, быстро!

- Снеговик это.

- Сань, глянь… да снеговик-то  у нас грудастый, — и все стали громко смеяться.

Солдат несколько раз осторожно дулом автомата ткнул в снеговика,  тот  развалился. В этот момент  дети побежали от забора с криками: «Аллах Акбар! Аллах Акбар!» Военные  направили дуло автоматов в их сторону.  Но, слава Аллаху, стрелять не стали.

По снеговику проехала длинная колонна танков, и его не стало.

Об этой истории узнали родители и, конечно же, детям крепко влетело, особенно Тамерлану, как зачинщику.

Но дети всегда остаются детьми, у двоюродных братьев Тамерлана сохранилась видеозапись, как они в 1997 году играли в снежки во дворе их дома. Они попросили отца включить мотор, так как электричества не было. Для детей это был большой праздник. На записи они  такие  счастливые и беззаботные!  Как по мановению волшебной палочки исчезла война, и они превратились в настоящих детей: кидали друг в друга снежки, лепили снеговика, прорыли туннели через высокие сугробы, катались по льду. Громко кричали, смеялись, что было  в последнее время им не свойственно.  Несколько раз выходила тетя  и говорила, что не нужно так громко смеяться. У людей горе: у кого-то родные погибли, у кого-то пропали. Не принято было в то тревожное время демонстрировать  свое хорошее настроение, одеваться в яркую или блестящую одежду. Не принято было краситься девушкам или праздновать дни рождения. Конечно, все это присутствовало, но общественность  осуждала таких людей,  их считали безнравственными.

 

«Как ты, Марисабель? Я все время рассказываю о себе. И ни разу не поинтересовался, как ты? Давай отвлечемся от войны и полетим высоко в небо к звездам. Знаешь, я тебе никогда не говорил, но я умею летать. Не веришь? Но это правда. Мы полетим с тобой в Бразилию. Мне не потребуется виза, билет на самолет, бронь в гостинице, потому что я волшебник. А сейчас я пишу тебе из самого Рио-де Жанейро. Правда. Сегодня я сфотографировался со всеми футболистами. Они даже позвали с собой пообедать… Не веришь? И правильно делаешь, но помечтать-то я могу?  Спокойной ночи, Марисабель».

 

* * *

Две бабушки Тамерлана в 1944 году были депортированы вместе с другими чеченцами и ингушами в Казахстан. После возвращения из ссылки они мечтали побывать в родовом селении,  откуда их депортировали.  Обе рассказывали очень много историй об этом  высокогорном селе в Шаройском районе, где прошло их детство. Бабушке Хаде было всего двадцать лет тогда. Она была замужем, и брат ее мужа воевал на фронте. Воевал за Советский Союз. В селе было много таких молодых людей, которые воевали на Великой Отечественной войне.  Но после победы над Германией их как врагов народа отправили в ссылку, вслед за своими земляками. Десятки лет они искали своих родственников, некоторых и не застали в живых.

Селение, где жила бабушка Хада называлось Райна.  Это место и вправду было похоже на рай.  Она рассказывала, как ходили собирать ягоды, ловить рыбу, учились в школе. Хотя школа находилась далеко, в нескольких километрах от их дома. Дети обязаны были посещать школу, иначе с семьи взимался денежный штраф.

 

Бабушка Хади умоляла отца Тамерлана повезти ее в это селение. Она тяжело заболела и считала, что если вернется в свое родовое село, где прошла ее юность, то  обязательно поправится. Ее ноги были отекшие, и она не могла  долго  ходить. Одышка, больное сердце и повышенная восприимчивость ко всему, что происходит вокруг. Отец Тамерлана решил осуществить мечту матери,  чего бы ему это не стоило.  Сначала он сам поехал туда. Затем повез строителей и ближайших родственников. Они быстро сколотили небольшую хижину.  Здоровье бабушки ухудшалось. Вместо кровати  соорудили деревянные нары, а полки сделали из досок.  И вот в 1994 году, спустя ровно пятьдесят лет бабушка побывала в родном селении. С села Шарой до заветного места не было дороги, была только пешеходная тропа, и ей пришлось идти пешком. Отец Тамерлана иногда нес ее на спине, так как она не могла идти.  В селе Райна бабушка только и делала, что плакала. Она обходила руины стен, где раньше располагался их дом, трогала камни. Показывала место, где их собрали. Это был страшный день: горели дома, кричали дети, мычал скот, выли собаки. Люди не понимали русского языка, и не понимали, чего от них хотят военные.  К сожалению, бабушке не помог родной воздух, через неделю ее пришлось привезти обратно домой, в Грозный. Через четыре месяца у бабушки остановилось сердце.

 

Другая бабушка Тамерлана, Селимат, жива. Ей сейчас восемьдесят семь лет. Она ослепла. Передвигаться ей очень трудно. Отец Селимат был председателем колхоза села Кесалой, куда входило и Райна. Селимат была на два года старше Хады. Она тоже не может без слез вспоминать то время, когда разлучали родителей и детей, жен и мужей. Потом, в Казахстане, они многие годы искали друг друга.  До места выселения  они ехали в вагонах восемнадцать дней. По дороге люди умирали — кто от голода, кто от холода. Некоторые старики отдавали свою еду детям, считая, что они и так пожили, пусть хоть дети останутся в живых. Умерших выкидывали на остановках, поэтому  несколько дней люди в вагоне скрывали от военных, что у них есть мертвые. Нужду приходилось справлять в этом же вагоне, просверлив дырку на полу.  Так и ехали: деревянный вагон для скота, весь в щелях, а за вагоном лютая зима.  И примерно человек сорок женщин, мужчин, детей, стариков. Не каждый из них подходил к этой дырке, чтобы справить нужду,  поэтому многие девушки и женщины умирали от того, что лопались мочевые пузыри.

 

И еще  в этих вагонах рождались дети, было много беременных женщин. На местах поселения их встретили враждебно. Бабушка Селимат рассказала, почему это так произошло. Оказывается, местным казахам сказали, что везут предателей родины, что это дикари, почти людоеды, и поэтому  с ними нельзя общаться.  Переселенцы были грязные, голодные и больные. Не было сменной одежды, средств гигиены, чтобы помыться, еды на первое время. Их расселили по сараям и баракам. «В первое время было очень трудно,- рассказывала бабушка.- Мы голодали. Приходилось и воровать, чтобы выжить. Но потом, когда казахи увидели, что мы мусульмане, как и они, что и молимся одинаково, отношение к нам переменилось». Вскоре им дали по корове на семью.

 

О том, что ее отец жив она узнала три года спустя.  Вот как рассказывала об этом бабушка Тамерлану:

« Меня не оставляла  мысль о родителях. Ведь после того, как нас посадили в эти ужасные вагоны, я их больше не видела. И вот через три года моей жизни в Казахстане узнаю, что мои родители находятся  в 250 километрах от нашего села Каспан, совхоз Ленинский, где нас разместили. Мне передали записку. После того, как немного устроились на чужбине, мы начали передавать записки друг другу, чтобы все знали, кто и где находится. Я не находила себе места от счастья. Но просто так поехать туда я не могла, нам не разрешали выходить из села без разрешения коменданта. Я начала упрашивать начальство разрешить мне поехать туда, но они смотрели на меня, как на ненормальную. Они повторяли одни и те же слова: «Поездки к родственникам не разрешены!».  Я не знала, что делать. Начала ходить во дворы  к казахам и просить любую работу. Было все равно, что за работу они мне предоставят, главное накопить денег, чтобы увидеть папу и маму.  Так прошел год. Денег было достаточно и начальство к тому времени более или менее смягчилось. Было страшно ехать одной, но желание увидеть родителей было сильнее. Невозможно описать то, что я испытала, увидев родителей. Мы пробыли вместе одну неделю, надо было возвращаться. Их комендант оказался намного добрее нашего и разрешил моему отцу проводить меня до нашего селения. Ехали в санях, это была самая счастливая поездка в моей жизни. Дорога была долгой, было очень холодно, морозно, но я этого не замечала. Главное — мы встретились, родители и братья — все живы, чего еще мне нужно? После этого мы все виделись чаще, но всегда об этом нужно было уведомлять начальство, то есть коменданта», — рассказывала бабушка. Он все записывает: это домашнее задание, которое дали в школе. Тема сочинения: «Депортация в рассказах очевидцев».

 

«Марисабель, мне так стыдно. Нас в школе попросили написать сочинение на тему выселения чеченцев по воспоминаниям наших бабушек и дедушек. Я не знал всего этого. Им столько всего пришлось  пережить! Почему они никогда не рассказывали про выселение? Это ведь так сложно все в себе держать. Когда бабушка рассказывала, то слезы так и лились у нее из  глаз. Интересно, когда я стану  таким старым, я тоже никогда не буду говорить о том, что пережил? Останусь ли я таким добрым, как они?

Спокойной ночи, Марисабель!

 

* * *

Тамерлан с детства страдал бронхиальной астмой. У него была аллергия на фрукты и овощи красного цвета, на пыль, на мучные изделия, на перо и пух птицы, на шерсть. Каждый раз при соприкосновении с этими элементами у него начиналось удушье и кашель. Его спасала только специальная лекарственная аэрозоль. Тамерлан назвал ее «пшикалкой». После применения лекарственной «пшикалки»  приступы одышки проходили. Родители пытались вылечить Тамерлана. Водили по больницам. Но врачи говорили, что они бессильны, что болезнь может пройти с возрастом. Советовали  два раза в год ездить на море.

 

- Он задыхается, аэрозоль закончилась, — в доме паника. Тамерлан мечется на полу, громко дышит. Все его тело стало красным, а  футболка мокрая от пота. – Тамерлан, пожалуйста, все будет хорошо! – плачет над ним мама. Отец пытается взять его на руки, но Тамерлан не отпускает мать.

- Мама, помоги мне! — хрипит он, вены на его шее вздулись. Казалось вот еще чуть- чуть и он задохнется. Сестра плачет, она знает, что аптеки не работают, и купить лекарство невозможно.

 

Вдруг мама резко вскакивает: «Лед! Быстрее принесите лед!». Отец бежит во двор и приносит сосульку. Мама крошит ее на мелкие кусочки: «Глотай, глотай быстрее!» Этот рецепт из народной медицины спас Тамерлана. Он потихоньку пришел в себя. Мама знала еще много способов лечения. Когда все бежали в подвал, она с сыном оставалась  дома, потому что ему нельзя было долго находиться в сырости. Они укрывались пледом и просто лежали на полу в доме, крепко обнявшись, пока не пройдет обстрел или бомбежка. И мама при этом пыталась рассказывать что-нибудь смешное, чтобы отвлечь его от взрывов.

 

«Марисабель, ты здесь? Вчера мне  было очень плохо, закончилась «пшикалка». Я держусь, как могу. Но мне трудно, очень трудно. Мне страшно, я не хочу умереть от приступа удушья. Хоть бы быстрее закончилась война, и заработали больницы».

 

* * *

Тамерлан перечитал все детские книги из домашней библиотеки. И ему очень хотелось читать. Тогда он вспомнил о сельской библиотеке. Ведь там было полно книг! Он подождал, пока мама пойдет за водой к соседям и побежал туда. Дверь библиотеки была раскрыта настежь и  висела на одной петле. Повсюду валялись книги. Расстрелянные стены от пуль. Стеллажи полок лежали на полу. Стекла окон были выбиты. Осколки валялись повсюду. Ему было страшно заходить, потому что он был наслышан, что иногда заброшенные здания минируют. Но желание читать было сильнее, и Тамерлан осторожно ступил на порог библиотеки. Он поставил на место  маленькую вазочку, и подошел к шкафу, где лежали книжки для самых маленьких. Но как только он притронулся к книжкам, полка с грохотом упала. Тамерлан испугался и, схватив первую попавшуюся книжку,  побежал домой.

 

Маме он ничего не рассказал об этом. Он просто поудобнее устроился в кресле и стал  читать книжку.  Он не знал еще, что это были реальные записи на самом деле существовавшей девочки.  Это был «Дневник Анны Франк». Девочка описывала все пережитое в убежище, где они с семьей  скрывались от нацистов, потому что они были евреями. Они жили на чердаке, куда вход закрывала книжная полка. И семья Анны Франк не выходила никогда на улицу. В первой части дневника Анна описывает свое беззаботное детство, школьников, интересные случаи. Потом уже чувствуется тревога, что скоро произойдет что-то плохое. Переезд в Голландию и жизнь в убежище. Многие фразы тронули Тамерлана. Одна из них: «Пока я могу видеть это — безоблачное небо и солнечный свет — я не смею грустить» или «Если тебе грустно и одиноко, поднимись в хорошую погоду на мансарду и посмотри в окно: на дома, крыши, небо. Пока ты можешь спокойно смотреть на небо и пока душа у тебя чиста, счастье возможно».

 

После прочтения книжки Тамерлан стал интересоваться у родителей, что стало с этой девочкой, которая вела этот дневник. Оказывается, их семью предали и сдали военным, и как всех евреев, их отправили в концлагерь. Анна скончалась через год. А отец выжил, нашел дневник дочери и опубликовал его. Эта история настолько потрясла Тамерлана, что он тоже решил вести личный дневник. Только он свой дневник адресовал Марисабель,  потому что ему очень нравилось это имя. Ему хотелось подражать Анне и так же как она, Тамерлан описывал настоящую жизнь. Дефицит  продуктов, изношенная  одежда, зачистки федералов, военные истории об их селе, про друзей, свои мысли.

 

- Папа, если со мной что-то случится… Пожалуйста, постарайся издать мой дневник, — серьезно сказал он однажды вечером изумленному отцу.

 

Вместо того, чтобы издать дневник, перечитав пару страниц, отец удивленно посмотрел на сына.

- Неужели ты не понимаешь, что с нами будет, если твой дневник попадет в руки федералов?

- Ты хочешь, чтобы отца забрали, а наш дом сожгли? — Вступила в разговор мама.- Сынок, это очень опасно, понимаешь? Нельзя это писать? Как ты не можешь понять.

- Но Анна Франк писала об этом.

- Я же тебе рассказывал, что с ней произошло. Нельзя. Пиши лучше о том, каким красивым будет наш Грозный, когда закончится война. Пиши, что ты пошел в школу в новой одежде, с новым ранцем, с букетом пионов. Пиши…

- Но это неправда. Я хочу быть, как Анна.

 

«Привет, Марисабель. Я так счастлив, что ты есть у меня. Ты будешь единственным человеком после Алеши, которому я буду рассказывать все. Это так здорово иметь подругу. У тебя такое красивое имя. Пожалуйста, поддерживай меня всегда. Мне очень нужны дружба и поддержка».

 

* * *

Отец Тамерлана во время войны хоронил людей. Странно было видеть, как стал одеваться папа. Вместо обычного хорошо отутюженного костюма на нем теперь висели спортивные брюки, «олимпийка», а сверху большая дутая куртка. Вместо ботинок  — развалившиеся спортивные кеды. Эта обувь досталась ему от чеченского боевика, папе стало жаль военного,  и он отдал ему свои новые зимние сапоги, свитер, обувь, куртку. А сам теперь ходил в этих обносках. После окончания боевых действий МЧС и Красный Крест очищали город от трупов, а  папа и другие односельчане хоронили их на местном кладбище. Тамерлана туда не пускали, но он знал, что некоторые трупы привозят без рук или ног, или без головы, а некоторых обгрызли собаки.  Они почти все без документов, папа их фотографирует или записывает особые приметы, или одежду. Это нужно для родственников, которые будут их потом искать. Вместо необходимой надгробной каменной плиты — чурт, — они ставят дощечку с номером. После кладбища отец приходит уставший и хмурый, уходит в свою комнату и не разговаривает ни с кем. Мама просит детей не шуметь, а сама, выполняя работы по дому, молча плачет. Тамерлан  понимал тогда, что его отцу тяжело видеть трупы, разорванные на части. Однажды он нарушил запрет отца и пришел на захоронение. То, что он увидел, повергло его в шок. С громким криком он побежал от кладбища, отец еле догнал его. Но успокоить Тамерлана было невозможно, у него началась истерика. «Увезите меня отсюда! Я тоже хочу в Ингушетию! Я не хочу видеть войну!» — кричал он.

И Тамерлан стал сбегать из дома. Он ничем не объяснял свое поведение. Его находили в разных местах. Родители понимали, что ему и без их наказания тяжело.

- Ну почему, скажи? Ну почему ты убегаешь? Объясни нам, наконец.

- Я не знаю, — только и мог выговорить Тамерлан.

- Может, мы тебя чем-то обидели? Скажи, что тебя не устраивает?

После долгого молчания Тамерлан внимательно посмотрел на маму и сказал:

- Война меня не устраивает, война! Я хочу одеваться так, как я хочу.  Хочу кушать фрукты, сладости, рыбу. Хочу заниматься спортом, рисовать, танцевать. Хочу гулять поздно ночью, хочу допоздна играться. Я не хочу бояться военных, не хочу прятаться в подвалах. Мне надоело все, понимаете? Я устал от этой войны! – кричал он.

- Война скоро закончится, — только и смогли сказать родители.

- Когда она закончится? Скажите точное число, месяц, год!

- Мы должны быть сильными. Ты же мужчина.

- Я устал быть сильным, понимаете, устал! Лучше бы меня убили. Ну почему этот снаряд не попадет в меня и меня не станет? Почему пуля не попадает в меня? Почему гибнут люди, а я почему-то не умираю?

- Не говори так. Все в руках Аллаха! Что изменится, если ты будешь продолжать убегать из дома?

- Ничего! Ничего не изменится. Как и не изменится, если не стану убегать из дома. Я так устал от всего!

 

Из личного дневника Тамерлана: «Марисабель… Пожалуйста, забери  меня отсюда. Сделай это тогда, когда я буду крепко спать. Я так устал. Война — это очень и очень плохо. Успокой мою душу и перенеси меня в царство Добра и мира. Пусть там будет обилие разноцветных красок, как в моем калейдоскопе. Мне хочется насытиться разноцветной жизнью».

 

* * *

Что такое «зачистки»?  Это когда военные проходят по дворам и ищут боевиков или оружие, это формальная версия. А неформальная – военные «зачищают» все, что плохо лежит у населения. Во время обысков случались курьезы. Так во время одной из зачистки всем мужчинам федералы задавали один и тот же вопрос:

- Воевал? За кого воевал?

Этот вопрос они задали Ахмеду, соседу Тамерлана, который был известен тем, что никогда не врал.  Тамерлан замер, услышав вопрос, который тому задали, ведь он не сможет соврать.

- Воевал? – спросил российский военный.

- Да, воевал, — спокойно ответил Ахмед.

- За кого воевал? За Дудаева или за Ельцина?

- Я воевал за Дудаева.

- Ну, тогда пошли с нами.

Сестра Ахмеда стала громко плакать.

- Пожалуйста, отпустите его. Вы знаете,  он врет, он вообще на голову тронутый.

- Женщина, отойдите.

И его, как и других задержанных, повели на совхозный ток. Туда же сбежались плачущие женщины и дети.

Через два часа Ахмеда  и остальных мужчин отпустили.  Они шли избитые, но счастливые, что их отпустили. А могли расстрелять или увезти с собой.  Единственный Ахмед не был  побитым. Все с удивлением стали спрашивать, почему его не побили. Оказывается, кто-то из военных, главный,  попросил не бить Ахмеда, он сказал: «Хоть один в деревне смелый нашелся!»

Конечно, после такого случая всем захотелось стать такими же смелыми. Один парень во время обысков закрылся в своем доме и российские военные кричали, чтобы он открыл дверь, иначе они закинут лимонку. На что парень закричал: «Хоть Папа Римский придет,  не открою!» И военные закинули лимонку. Он остался жив, только лицо сильно пострадало. У него до сих пор шрамы на лице.

Однажды военные пришли на очередную зачистку села. И так получилось, что они проверили только одну улицу, где жил  Тамерлан. Дедушка его любил поболтать, неважно с кем. Он на костылях подошел к одному солдату  и начал на ломанном русском:

- Пенсий нэт. Пособий нэт…

- Все есть дедушка, все вам высылали. Это ваша власть  оружие закупила на это.

После окончания обысков военные покинули село. На этот раз попались «хорошие» военные, они  унесли с собой только видеокассеты  и пять банок черешневого компота. Родители Тамерлана вздохнули с облегчением. Через полчаса к ним  пришел дядя с другой улицы.

- Это правда, что военные на вашей улице провели обыски?

- Да, полчаса назад ушли.

- Странно.

- Почему?

- А почему они на нашу улицу не пришли? – разочарованно произнес дядя.

- Наверное, времени не было у них.

- И, все–таки, почему  они на нашу улицу не пришли? — еще больше погрустнел  дядя. Он продолжал об этом говорить  снова и снова. И в конце концов вывел из себя отца Тамерлана.

- В следующий раз, если они вдруг придут ко мне, я их очень сильно попрошу, чтобы они навестили именно твой дом. Я скажу, что ты был сильно огорчен тем, что они не навестили тебя,  ладно?

Все присутствующие дружно   засмеялись.

После окончания первой войны улицы стали переименовывать в честь тех чеченских военных, которые погибли на войне. Появились новые праздники в школах, где Тамерлан и другие дети посвящали свои стихотворения героям. В такие праздники обычно устраивались народные гуляния, жертвоприношение, накрывали столы и раздавали семьям погибших продукты. Начали переименовывать села.

 

Из личного дневника Тамерлана: «Привет, Марисабель! Знаешь, во время обысков военный громко закричал:  « Есть в доме мужчины?» Мама ответила: «Вот мой муж и сын». Я впервые был рад, что я такой маленький, и что ростом не вышел. Это так страшно, когда на тебя смотрит дуло автомата».

 

* * *

Их село располагалось недалеко от лесополосы. И когда отключили газ, люди начали рубить деревья именно в этой лесополосе. И лесополоса исчезла бы, если в центральной мечети старейшины официально не сделали бы заявление — не вырубать деревья вблизи села. Они предложили вырубать старые сады, все равно и надо убирать после войны. Рядом с домом Тамерлана росла красивая акация, это было любимое дерево тети. И вдруг такая картина: Ислам, их сосед,  выходит в тапочках  и  вальяжной походкой направляется к этому дереву. В одной руке топор, в другой сигарета. Тамерлан быстро побежал к тете. Та как раз месила тесто.

- Что? Где он?! – крикнула она.

С ее рук падали кусочки теста, но она не замечала этого.

Когда Ислам увидел приближающуюся соседку, он стал быстро слезать с дерева.

- Как тебе не стыдно! Далеко идти, видите ли, ему лень! А ну слезай быстрее оттуда!

- Да я слезаю, не кричи.

- Хочу — буду кричать, а хочу — не буду. У нас был уговор не вырубать деревья.

Ислам чуть не упал с дерева.

- Ну-ка, быстро надел тапочки и пошел отсюда!  Только посмей мое любимое дерево срубить, лично со мной будешь иметь дело.

Все деревья в лесополосе были с метками. Люди срезали кусочки коры и на голой древесине писали буквы, или какие-то знаки, это означало, что дерево нельзя трогать, оно уже занято. Вначале все смеялись над этим, но потом привыкли. Акация очень медленно горела и все старались нарубить дрова именно из нее. А вот другие деревья горели очень быстро.  Печку нужно было всегда контролировать, чтобы огонь не потух. Спички были дефицитом, их берегли и расходовали экономно. В доме быстро становилось холодно, когда затухала печка. Поэтому семья посменно  дежурила около нее. В домах стены и все вещи были покрыты копотью.  Приходилось постоянно все чистить.

 

«Привет Марисабель. Как ты думаешь, если война будет длиться долго, то наша лесополоса закончится? И деревья исчезнут? Каждый день мы вырубаем деревья, чтобы было дома тепло и чтобы приготовить еду. А если не останется деревьев, то мы погибнем от холода и голода?

Спокойной ночи, Марисабель…»

 

СЕРИЖА                                     

Чрезмерная мечтательность одиннадцатилетней Серижи настораживала окружающих. Родителям поначалу казалось, что у дочери проблемы со слухом, ведь она смотрела на всех с чуть приоткрытым ртом, будто не понимала, о чем говорят окружающие. А мимика оставалась одинаковой при беседах о грусти или радости. Но врач после обследования отрицательно покачал головой: подозрения не подтвердились, у девочки все хорошо. Серижа продолжала носить маленький блокнотик, в который записывала странные мысли. На одной странице как-то написала: «Червяка убили». Соседка, зайдя за солью, случайно заглянула в блокнотик. Увидев запись: «Увака убили», она пришла в ужас. Вечером, придя выразить соболезнование ее родителям, столкнулась с всеобщим хохотом. А Серижа подумала про себя: «Если Увака убили, то почему им так весело?»

Посоветовали народного целителя. Съездили в отдаленное село. За их машиной долго тянулся длинный шлейф из пыли, с правой стороны возвышались горы, а с левой – пропасть. В отдалении чабаны в папахах взирали по-философски на мир. Люди там никуда не спешили. Могли сидеть часами на лавочках, разговаривать или перебирать четки. Обсуждали тех, кто рано повыскакивал замуж или женился, а тех, кто сидит дома, обзывали «старыми девами или засидевшими холостяками». Если «девы» где-то работали, то оскорбительно и грозно восклицали: «Карьеристки!» Их волновало, почему у замужних девушек не появляются дети, а если и появляется ребенок, то почему не два, а если второй появился, то почему не три? Но если детей много, то почему родителям они понадобились в таком большом количестве? Если мать устроилась на работу, то все равно – «карьеристка», которая не хочет быть с семьей. А если мать нигде не работает и смотрит за детьми, то «нахлебница». Это и было их главным объектом обсуждений. Поэтому появление машины, несущейся на большой скорости, насторожило и вызвало буйное любопытство.

Тем временем Серижа усердно изображала курносого пятачка, прижавшись личиком к стеклу машины. А родители звали целителя у двухэтажного желтого дома, похожего на замок, с огромными воротами, на которых была надпись мелом: «Продается».

 

— Бакарбе-е-ек! Во-о-о, Бакарбе-е-ек!

Папа Серижы в кожаных черных брюках, кожаной рубашке, распахнутой на груди и кожаном плаще до колен. У него был кожаный бизнес – собственный мини-завод по переработке шкур. Еще он повторял, что в Чечне можно заработать много денег: «Просто людям лень наклониться и подобрать». Кучерявые волосы до плеч и квадратные усы до подбородка. В правой руке догорала сигарета из пачки «Космос». После каждого оклика жены, тихо и отрывисто бормотал под носом: «Тьфуй, елки-палки». Доставал из кармана обувную мочалку и тщательно вычищал остроносую обувь в виде казачков. Рядом стояла мама Серижи, обтянутая тигровым платьем, украшенным стразами. Непокорные пряди кучерявых волос выбивались из-под небольшой косынки. Когда ветер дул сильно, то задний уголок косынки поднимался вверх и напоминал настоящий кокошник. На ее шее висели три золотые цепочки, все пальцы унизаны золотыми кольцами, почти как у рэперов в американских клипах. В руках она держала кошелек.

Наконец, откликнулась румяная женщина, с тучной фигурой, которая почему-то улыбалась, поливая из оранжевой лейки китайские розы на балконе. Она весело указала пальцем на серый дом за облезлой калиткой, расположенный напротив.
Седовласый старик вышел из каких-то густых, иссохших и спутанных зарослей огорода. Настороженно, с ног до головы, оглядел маленькую Серижу, сквозь морщинистые веки. А она все продолжала смотреть с приоткрытым ртом. Потом дед пожал ей руки, которые оказались холодными.

— Хм… будущая свекровь будет холодна по отношению к тебе, — отметил старик. Девочке вместо «свекровь», послышалось «свекла». Поэтому ей показалось странным, почему ее должно волновать, как к ней относится свекла?

Попросил высунуть язык, оттянул нижнее веко и внимательно взглянул на белок. Пару раз моргнул, шепотом что-то повторил и тяжело вздохнул. Затем поспешил к дому с камышовой крышей, стены которого были побелены известью, чрезмерно разбавленной синькой. Родители переглянулись. Он снова появился с маленькими трубочками высушенной крапивы и настоятельно порекомендовал выкуривать четыре раза в день после еды. Видимо ему показалось, что у девочки проблемы с легкими и от того, что ей не хватало воздуха, она пыталась компенсировать дыханием через рот недостаток кислорода. Родителям такая логика понравилась и вполне даже устроила. Мама Серижи поспешно достала из кошелька тысячную купюру и стала совать в карманы старца, несмотря на то, что тот отговаривался, утверждая, что работает бесплатно, исключительно ради Аллаха. Но маму невозможно было унять.

Теперь, когда все дети во дворе бегали за мячиками и прыгали на скакалках, Серижа не просто смотрела на них с раскрытым ртом, но и иногда покуривала крапиву.

— Куришь? Хорошо. Перед сном еще не забудь покурить, — одобряюще кивала мама, а дочь удивленно смотрела то на нее, то на дым, и все казалось вокруг настолько необычным.

Но с каждым днем эта непонятная болезнь прогрессировала. На десятилетие после задувания свеч вместо поедания торта, Серижа с аппетитом, причмокивая, слопала свечи. Родители еще как-то могли смириться, когда вместо платья Серижа обвязывала шарф вокруг тела и выходила на улицу, накинув сверху платок. А когда ее послали за профессиональными ножницами, то беспорядочно отстригла все волосы и, тихо напевая под нос «фля-фля-фля», возвратилась домой. Но когда она посыпала сахаром кухню и заявила, что вызывает снежную бурю, то ничего не оставалось, как принять крайние меры.
Родственники отвезли ее к мулле, который проверил ее на присутствие или отсутствие джиннов. Когда ничего не обнаружилось, настойчиво попросили продолжить поиски еженедельно, пока не удастся добраться до них. Быть может, они притворяются, что не слышат. При каждом посещении, мулла бил небольшой палкой – «сивак» — по ее хрупкому тельцу и читал молитвы. Серижа уже больше года пила специальную, заговоренную муллой воду, где на дне лежали отрывки бумаги со священными молитвами на арабском языке. Под одежду ей прикрепили булавкой несколько амулетов в форме небольшого треугольника или квадрата в кожаном переплете. А под подушку клали ножницы и ножик, чтобы отпугнуть нечистую силу. Девочка стала еще менее понимать окружающий мир.

За одной партой Серижа сидела с мальчиком, который тоже смотрел на всех с приоткрытым ртом. Красил небрежно розовым лаком ногти, а в его тетради учительница аккуратно писала: «Дуб дубом!» Родители сетовали: «Ничему не учат в школе, только умничают!» И мальчик верил им. Он как-то признался, что пытался досчитать до ста, но так и не смог, потому что наступило утро и ему захотелось спать. Он постоянно рассказывал длинные истории, даже во время урока. Учитель как то не выдержал и выпалил:

— Что пусто, то всегда звенит!

Может быть, эта фраза и повлияла на Серижу, и она поэтому предпочитала молчать. И, наверное, она раскрывала рот, когда хотела что-то сказать, но пустой… совсем не хотелось быть… Через несколько лет мальчика перевели в школу для умственно отсталых детей. Но его фотография как худшего ученика еще долго не сходила со стенда, где он запечатлен с раскрытым ртом. И к Сериже подкрадывались тревожные мысли, что может быть и у нее что-то не в порядке с головой.
Но у старшей сестры она часто видела на обложках глянцевых журналов теть с приоткрытыми пухлыми губками. Она осознала, почему моделей всегда называют глупыми. Сестра, как ей казалось, вела себя очень странно. После окончания занятий в университете она забиралась на свою двуспальную кровать, заматываясь в тигровый плед как в кокон, надевала наушники и рассылала смайлики в виде кошек разным незнакомцам, а незнакомцы слали ей в ответ смайлики в виде собачек с сердечками вместо глаз. И сестра почему-то очень сильно радовалась им. Каждый день по несколько часов примеряла она разные платья, кофты, юбки и фотографировалась на мобильник. А когда наносила тушь на ресницы, то приоткрывала рот, как Серижа, но ее почему-то не считали больной. Однажды, выпорхнув из кокона, сестра превратилась в бабочку и была свадьба. Серижа сильно удивилась, когда новорожденному младенцу сестра небрежно измазала копотью щечки и носик.
— Это от сглаза, — умиленно пояснила сестра. Странно, но когда Серижа измазала себя копотью и несколько перьев воткнула в волосы, то домашние обозвали ее «индейцем» и попросили быстро все смыть и выкинуть перья. Невероятно, взрослые делают то же, что и дети, но умеют все преподносить по-своему. И почему же тогда плохо быть индейцем? Серижа тогда поняла, что с ней на самом деле все в порядке, просто что-то очень странное происходит с остальным миром. И от такого вывода ей стало на душе светлее.

Ее старший брат Исхак… нет, он не ходит с раскрытым ртом… Исхак в ичкерийское время победил на школьной Олимпиаде по химии, тогда еще в городе Джохар. И грамоту с денежным конвертом ему вручал Министр образования Ичкерии. Не переставая визжать от радости, Исхак попросил автограф у него, и несколько месяцев все родственники и знакомые с гордостью ликовали и показывали автограф всем. Во вторую чеченскую войну, они сожгли этот автограф и попросили всех родных особо никому не распространяться, так как во время обысков федералы могли учинить проблемы. Исхак не стал Менделеевым. После окончания университета он устроился учителем химии в школе. Максимум, чего он добился – победил в районном конкурсе учителей.

— Серижа, — с взъерошенными лохматыми волосами почти кричал Исхак. Его глаза были настежь раскрыты, казалось, что он знал намного больше, чем все. Он как будто бы дирижировал. – Скоро я придумаю… придумаю… нержавеющий металл для подземных труб. Ты не можешь себе представить, что тогда будет! Государству… (как будто Серижа знала, что это такое) не придется тратить деньги, чтобы их постоянно менять.

Серижа не понимала, почему он так беспокоится о подземных трубах. Странное поведение брата ее сильно тревожило. Особенно его невеста с чуть приоткрытым ртом, изображение которой высвечивалось на экране мобильника. Исхак пообещал невесте подарить кольцо с бриллиантом, но так как учительской заработной платы не хватало, он решил подзаработать летом во время отпуска. Каждый день он очищал кирпичи в развалинах заброшенных и разрушенных домов и сдавал их перекупщикам. Но однажды сработала мина в одном из таких зданий и брат погиб. В семье все знали о мечте Исхака – подарить бриллиантовое кольцо своей невесте. На семейном совете было решено подарить девушке кольцо в память о погибшем женихе. Мобильник отдали Сериже. Но она не захотела им пользоваться, сама не понимая, почему.
Серижа долго не могла прийти в себя: трагическая смерть брата сильно повлияла на нее. Поверх ее рыжих кучерявых волос повязали платок. Все зеркала в доме мама покрыла плотной тканью, пока не закончатся похороны. Родители были в замешательстве, они не представляли себя без Исхака. Для кого они построили дом? Кто будет жить в нем после их смерти? Если раньше родители были уверены в том, что происходит вокруг них и что им делать, то сейчас они находились в полном недоумении. Удивленно и растерянно смотрели они на окружающих, чуть раскрыв рты. А Серижа наоборот сомкнула губы, потому что осознала, что теперь только она сможет им помочь справиться с обрушившейся бедой. И она выбросила оставшиеся крапивные трубочки.

Еще нет комментариев.

Оставить ответ