Сильвия Плат. Личный блицкриг

Сильвия Плат. Личный блицкриг

Сильвия Плат



Сильвия Плат (1932 – 1963) – культовый американский поэт. При жизни выпустила поэтический сборник «Колосс» (1960) и полуавтобиографический роман «Под стеклянным колпаком» (1963).  В 1982 году получила Пулитцеровскую премию посмертно.





ЖИЗНЬ

Прикоснись: не съежится, как зрачок,
Эта чистая, как слеза, яйцевидная сфера.
Вот прошлогоднее вчера –
Копье пальмы и четкая линия лилии, как флора
На безмерном безветренном узоре гобелена.

Щелкни ногтем по стеклу: зазвенит оно,
Как фарфоровый колокольчик в воздухе тонком, но
Никто не взглянет и не удосужится дать ответ.
Обитатели легки, как пробка,
И всяк из них постоянно занят.

У ног их волны склонились в рядок робко,
Не дерзая двинуться дальше даже во гневе,
И в воздухе застыв,
В узде, гарцуют, как лошади на параде,
Над головой облака с кисточками, витиеваты,

Как викторианские подушки. Эта семейка
С лицами валентинок порадует коллекционера:
Звенят всамделишно, как хороший фарфор.

В других краях пейзаж откровенней.
Свет льется беспрерывно, слепяще.

Женщина тень свою тащит
Вокруг лысой больничной тарелки.
Напоминает луну или чистый лист бумаги
И, похоже, перенесла своего рода личный блицкриг.
Она живет тихо

Без привязанностей, как зародыш в бутылке,
В дряхлом доме, море расплющено, как на картинке,
Ей предстоит войти в слишком много измерений.
Горе и гнев изгнаны, как бесы,
Оставив ее пока в покое.

Будущее – серая чайка,
Вопящая кошачьим голосом об уходе, уходе.
Возраст и ужас, как сиделки, за ней ходят,
И утопленник, жалуясь на жуткий холод,
Выползает из моря.

18 ноября 1960


ПРОСЫПАЯСЬ ЗИМОЙ

Чувствую нёбом привкус жести в небе – настоящей жести.
Зимний рассвет цвета металла,
Деревья, как обугленные нервы, застыли на месте.
Всю ночь мне снились разрушения, уничтожение,
Конвейер из перерезанных глоток, а ты и я
Едва ускользнули в сером шевроле, попивая зеленый яд
Застывших лужаек с заклепками могильных плит,
Бесшумно на резиновых шинах мчим на морской курорт.

Как балконы разносят эхо! Как осветило солнце
Черепа, не пристёгнутые ремнями кости, глазеющие на пейзаж!
Пространство! Простор! Постельное белье сошло на нет.
Ножки кроваток растаяли из-за ужасного обращения,
И няни исчезли, каждая пластырем душу наклеив на раны.
Гостям-мертвецам не понравились ни комнаты
Ни улыбки, ни прекрасные резиновые растения,
Ни море, утешающее ободранные чувства, как Старушка-матушка Морфия.

1960


ПОЛЯ ПАРЛАМЕНТСКОГО* ХОЛМА

На этой плешивой горе новый год затачивает свои края.
Безлико и бледно, как фарфор,
Округлое небо как всегда занято собой.
Твое отсутствие незаметно –
Никто не может сказать, чего я лишена.

Чайки сшили грязное русло речки до дна
С этим хохолком травы. В глубине суши
Они копошатся и суетятся, так газета
Трепещет в руках инвалида. Тусклому солнцу
Удается высечь такие оловянные вспышки

Из цепи прудов, что глаза мои без передышки
Мигают, переполняясь. Город, как сахар, тает.
Крокодильчик из маленьких девчонок
В голубых формах, собранный наспех, медлит, петляет,
Готовый меня проглотить. Я – камень, палка;

Одна девочка уронила пластмассовую заколку,
Но никто не обращает вниманья.
Их резкая хриплая болтовня вытекла, как ручеек.
И вновь тишь наступила после молчанья.
Ветер перехватил дыханье, точно бинтом.

На юге над Кентиш-тауном, пепельным пятном
Запеленаты деревья и крыши –
То ли снежное поле, то ли гряда облаков.
Думать о тебе бесполезно.
Твоя игрушечная хватка уже ослабла. Даже днем

Стережет свою черную тень могильный холм.
Ты знал меня непостоянной,
Тенью листа, призраком птицы.
Кружу вокруг кривых деревьев. Счастьем полна.
Эти преданные темно-ветвистые кипарисы грустят,

Упираясь корнями в груды утрат.
Твой крик, как писк гнуса, сник.
Потеряла тебя из виду и твою слепую поездку,
Пока вереск светится и долговязые ручейки
Размотались и смылись. Мой ум бежит с ними в отваге,

Попадая в лужи от выступов, натыкаясь на камни, коряги.
День выпивает свои образы до дна,
Как чашку или комнату. Крюк луны побелел,
Истончаясь, как заживающий шрам.
На стене спальни сейчас начинают светиться

Голубые ночные растенья, a на фото твоей сестрицы
Бледно-голубой холмик. Озарены
Папирусы из Египта, оранжевые помпоны.
С ушами, как у кролика, за окном
Любой куст голубой

Выдыхает индиговый нимб над собой,
Как надувной шарик из целлофана.
Хлам старых осадков и проблем берет меня в жены.
Чайки застыли, заступив в ветреном сумраке на холодную стражу.
Я вхожу в освещенный дом.

11 февраля 1961

* Парламентский холм – парк на северо-западе Лондона в районе Хэмпстед Хит. Высота Холма – 98 метров. 


ДУХОВ ДЕНЬ**

Не к этому я стремилась:
Собраны скалы, загорают на солнце рядком; оштукатурены арки,
Лысые глаза или окаменевшие яйца,
Взрослые погребены в чулки и куртки,
Бледны, как жир, потягивают хмуро
Нереальный воздух, как микстуру.

Застыл конь, привязанный к шесту из хрома,
Он глядит сквозь нас, меся копытами бриз.
Твоя рубашка из хрустящего льна
Развевается на ветру, как парус. Поля
Шляпы отражают блеск воды; мнится,
Что все бездельничают, как в больнице.

Ну да, я чую запах соли.
У наших ног с усами из водорослей море
Расстилает свои серо-синие шелка,
Низко кланяясь в старомодной восточной манере.
Тебе это нравится не больше, чем мне.
Полицейский показывает на безлюдный утес

Зеленый, как бильярдный стол, откуда стайки
Капустниц срываются в море, как чайки.
И мы в могильной вони боярышника устроили пикник.
Волны бьются, бьются, как сердца.
На берегу под кипенью цветенья лежим,
Маясь морской болезнью, от лихорадки дрожим.

14 февраля 1961

** Вообще-то Духов День или на английском “Whitsun” (заглавие стихотворения) or White Sunday празднуется в седьмое воскресенье после Пасхи в честь сошествия Святого Духа на учеников Христа; очевидно, что здесь употреблено в переносном смысле. 


ЖЕНА СМОТРИТЕЛЯ ЗООПАРКА

Могу не спать всю ночь, если надо –
Холодна, как уж, без ресниц.
Как мертвое озеро, мрак обстает меня,
Иссиня-черный красивый плод сливы.
Мое сердце не пузырится, у меня нет легких,
Я уродлива, живот мой – чулок из шелка,
В котором растворяются головы и хвосты моих сестриц.
Смотри, они тают, как монеты, в мощных соках –

Паучьи жвала, на миг обнажаются кости скелета,
Как белые линии чертежа.
Если пошевельнусь, думаю, из этого лилово-розового пластикового пакета
С кишками раздастся щелканье, точно это детская погремушка,
Старые обиды будут тыкать друг друга, так много зубов расшаталось.
Но что ты знаешь об этом,
Мой жирный боров, серое вещество, лежа лицом к стене?
Некоторые вещи в мире просто невозможно переварить.

Ты ухаживал за мной с волчьеголовыми нетопырями,
Свисавшими с обгорелых крюков во влажной
Духоте Маленького Домика Млекопитающих.
Броненосец дремал в своей песочнице,
Неприличен и лыс, как свинья; белые мыши
Размножались до бесконечности, как ангелы тупо,
Просто от скуки. Запутавшись в простынях, мокрых от пота,
Вспоминаю окровавленных кур и четвертованных кроликов.

Ты проверял их диету, график питания,
А меня водил поиграть с боа констриктором в Саду Друзей.
Я делала вид, что я Древо Познания.
Я вошла в твою библию, взошла на борт твоего ковчега
Со священным бабуином в парике и ушами из воска
И с пауком в медвежьем меху, поедающим птиц,
Цеплявшимся точно восьмипалая лапа за стекло своей загородки.
Забыть не могу,

Как наши ухаживанья озаряли огнеопасные клетки:
Твой двурогой носорог разевал рот,
Грязный, как подошва сапога, и большой, как раковина в больнице,
Ради куска моего сахара – болотный смрад его дыханья
Перчаткой окутывал руку до локтя.
Улитки выдували поцелуи, как черные яблоки.
По ночам теперь обезьян, сов, медведей, овец секу
Через брусья из клеток. И все равно уснуть не могу.

14 февраля 1961


ПОДТЯЖКА ЛИЦА

Хорошие новости ты передаешь из больницы,
Хлеща хлыстом шелкового шарфа, являя белоснежные ткани
Свивальника мумии, улыбаясь: я в порядке.
Когда мне было девять, лимонно-зеленый анестезиолог
Вводил мне питательный раствор через аппарат вроде маски обезьяньей.
Тошнотворный отсек гудел дурными мечтами и богоподобными голосами хирургов.
Потом мать подплыла, держа оловянный тазик.
О, как была больна я.

Они все изменили. Путешествую нагая,
Как Клеопатра в хорошо прокипяченном больничном халате,
Пузырясь от седативов, необычайно смешлива,
Я вкатываюсь в приемную, где добрый человек
Помогает мне сжимать кулаки, давая почувствовать, что нечто ценное
Вытекает из трубочки в пальце. На счет два
Тьма стирает меня, как мел с доски…
Я ничего не знаю.

Пять дней лежу тайно,
Как из бочки с вынутой затычкой, вытекают на подушку годы.
Даже лучшая подруга думает, что я в деревне.
У кожи нет корней, она слезает легко, как бумага.
Когда смеюсь, натягиваются швы. Годы бегут назад. Мне двадцать,
Я в положении, в длинной юбке на диване первого мужа, а пальцы
Погребены в овечьей шерсти мертвого пуделька;
Кота у меня еще нет пока.

Теперь с ней покончено, с дамой с двойным подбородком,
Слежу, как линию за линией в зеркале
Старый носок лица натягивают на яйцо для штопки.
Ее заманили в лабораторный сосуд.
Пусть там и умрет или пусть увядает все пятьдесят следующих лет,
Клюя носом, раскачиваясь и редкие волосы пальцами гладя.
Сама себе мать, просыпаюсь запелёнатая бинтами,
Розовая и гладкая, как младенец.

15 февраля 1961


ТЯЖЕЛЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Неоспоримы, прекрасно самодовольны,
Как Венера на ракушечном пьедестале,
В соленой холстине морского бриза, как в шали,
Женщины с париками блондинок и колоколами
Платьев, а над тяжелыми животами
Плывут лица, спокойны, как туча или луна.

Улыбаясь себе, размышляют углубленно,
Как луковицы голландских цветов
Образуют двадцать своих лепестков.
Тьма до сих пор лелеет свою тайну.
На зеленом холме под древом с шипами
Прислушиваются к тысячелетью,
Биению нового сердечка.

Розовозадые младенцы – их свита.
Пряжу мотают, ничем особо не занимаясь,
Гуляют среди архетипов.
Сумрак надевает на них капюшоны,
Небесного, как у Марии, цвета,
А вдали ось зимы вместе с соломой
Перемалывает звезду и трех седых волхвов.

26 февраля 1961


В ГИПСЕ

Никогда не выберусь из этого! Сейчас меня – две:
Одна новая и совершенно белая и старая желтая,
И конечно, высшее существо – белая.
Ей не нужна пища, она из настоящих святых.
Сначала я ее ненавидела – у нее личности нет:
Лежала со мной в кровати, как труп,
И мне было страшно, потому что выглядела она точно, как я.

Только гораздо белее, небьющаяся и без жалоб.
Я не могла спать целую неделю, так она была холодна.
Я ее во всем обвиняла, но не отвечала она.
Я не могла понять ее идиотского поведения!
Когда я била ее, она лежала тихо, как истинная пацифистка.
Потом до меня дошло, что она хотела, чтоб я ее полюбила:
Она потеплела, и ее достоинства мне стали виднее.

Без меня ее не было бы, так что она была благодарна, бесспорно.
Я дала ей душу, я из нее расцвела, как роза
Расцветает в вазе из не слишком дорогого фарфора,
И это я привлекала внимание всех,
Не ее белизна и красота, как я поначалу считала.
Я ее слегка опекала, и она тут же подлизываться стала –
Можно почти сразу понять, что у нее ментальность рабыни.

Я не возражала, чтоб она меня ожидала, и это она обожала.
По утрам она рано будила меня, отражая солнце
Своим удивительно белым телом, и я не могла не заметить
Ее аккуратности, спокойствия и терпения:
Моим слабостям потакала она, как самая лучшая нянька,
Кости мои держала на месте, чтобы правильно срослись они вместе.
Со временем стали насыщенней наши с ней отношения.

Она перестала близко общаться со мной и, казалось, замкнулась в себе.
Я чувствовала, что она меня критиковать начала наперекор себе,
Словно привычки мои ее оскорбляли.
Она пустила все на самотек и становилась все рассеянней.
А моя кожа чесалась и шелушилась, отслаиваясь по кусочкам,
Потому лишь, что она за мной плохо смотрела.
Потом я поняла, в чем было дело: она думала, что бессмертна.

Она хотела оставить меня, думала, что была выше,
А я держала ее во мраке, и она возмутилась –
Тратить дни свои зря, живя с полутрупом!
И тайно она начала надеяться, что я скоро умру.
Затем она сможет закрыть рот мой и глаза, всю меня покрыть,
И носить мое раскрашенное лицо, как саркофаг
Носит лицо фараона, хотя сделан он из воды и грязи.

Я вовсе не собиралась от нее избавляться.
Она так долго поддерживала меня, что я совсем охромела –
Разучилась даже ходить и сидеть,
Так что старалась ничем ее не расстраивать
Иль наперед хвалиться, как отомщу.
Жить с ней было точно жить с собственным гробом:
И все же я от нее зависела, хотя о том сожалела.

Я думала, что мы покинем сей мир вместе –
В конце концов, так близко сойтись, это вроде брака.
Теперь я поняла, что это должна была быть одна из нас.
Может она и святая, а я уродлива и волосата,
Но скоро она поймет, что это не имеет никакого значенья.
Я собираюсь с силами; однажды смогу обойтись без нее,
И сгинет она тогда в пустоте, и начнет скучать обо мне.

18 марта 1961


НАД ПРОПАСТЬЮ

Тормозов визг
Или рожденья крик?
И вот мы над бездной повисли,
Дядюшка, миллионер-толстяк, фабрика брюк.
И рядом со мной ты в ледяной испарине.

Колеса, два резиновых червя кусают свои хвосты.
Там внизу, что ли, Испания?
Красный и желтый, расплавленные от страсти металлы,
Извиваются, стонут, что за пейзажи?
Не Англия, не Франция, не Ирландия даже.

Этот неистов. Мы здесь туристы,
Чертов младенец визжит в воздухе где-то.
Всегда в небе найдется ребенок из ада.
Назвала бы закатом это,
Да разве вопят закаты?

Ты в своих семи подбородках застыл, как сало.
Кем, думаешь, я стала,
Дядюшка, дядя?
Как грустный Гамлет сжала кинжал?
Где ты жизнь свою подевал?

Она жемчужина или грош ей цена –
Душа твоя, душонка?
Вот унесу ее, как богачка, красавица-девчонка –
Просто открыть дверцу, из машины выйти на
Воздух и жить в воздухе Гибралтара.

19 октября 1962

Перевел Ян Пробштейн

Фото Владимира Эфроимсона

Фото Владимира Эфроимсона

О переводчике: Пробштейн Ян Эмильевич (р.1953 в г. Минске, закончил минский институт иностранных языков, аспирантуры РГГУ — канд. фил. наук и CUNY Graduate Center, New York) —  поэт, переводчик поэзии, литературовед, издатель. Кандидат филологических наук, доктор литературоведения (Ph. D.), профессор английской, американской литературы, автор 8 поэтических книг, около 20 переводных, всего более 250 публикаций на нескольких языках. Составитель, редактор, автор предисловия, комментариев и один из ведущих переводчиков книги «Стихотворения и избранные Cantos» Эзры Паунда (СПб, Владимир Даль, 2003,1 т.). В 2013 г.  под редакцией Я. Пробштейна, с его предисловием и комментариями был издан том Собрания стихотворений Т. С. Элиота в переводах Я. Сергеева, В. Топорова и Я. Пробштейна (М., АСТ, 2013).

Переводы из американской и западно-европейской поэзии опубликованы во многих антологиях, включая “Строфы Века-2. Мировая Поэзия в русских переводах 20 века”, Москва, 1998. Принимал участие в публикации, редактуре и переводе нескольких антологий – английской, американской, мексиканской, венесуэльской, норвежской и латышской поэзии для издательств  «Художественная литература», «Прогресс», «Радуга», «Лиесма», Вл. Даль, АСТ. Стихи, переводы, эссе и статьи печатались также в «Иностранной литературе», «Литературной газете», «Новом литературном обозрении», «Арионе», «Поэзии», в «Новом Журнале», «Континенте», «Стрельце», «Время и Мы», в журналах «Новая юность», «Семь искусств», «Гвидеон», «Даугава», «Неман», в альманахах «Минская школа», «Связь времен», «Новая кожа», в электронных изданиях Textonly, «Облака», Gefter.ru., Сетевая словесность, 45 параллель и в других периодических изданиях. Переводил с английского – поэтов XVI-XVII веков, Блейка, Китса, Шелли, Лонгфелло, Эмили Дикинсон, Т. С. Элиота, Э. Паунда, Каммингса,  У. Б. Йейтса, У. Х. Одена, К. Сэндберга, Дилана Томаса, Сильвии Плат, Джона Эшбери, Чарльза Бернстина и других английских и американских поэтов; с испанского – Х. Э. Пачеко, Х. Л. Борхеса, стихи мексиканских и венесуэльских поэтов, с итальянского – стихи Дж. Унгаретти, Умберто Саба, с польского – Ч. Милоша, а также с языков народов бывшего СССР (Алесь Рязанов, латышские поэты).

Стихи на английском языке, а также переводы стихов Афанасия Фета, И. Анненского, О. Э. Мандельштама, Георгия Иванова, В. Ходасевича, Роальда Мандельштама, Елены Шварц, Вениамина Блаженного на английский и статьи были опубликованы в ряде периодических изданий и в книгах: The International Literary Quarterly, Brooklyn Rail: In Translation, Ugly Duckling Presse, International Poetry Review, CrazyHorse, Jacket–2, Four Centuries of Russian Poetry in Translation, Sibilа, Salonika, Spring, a journal of E.E. Cummings Society, Calliope, The McNeese Review,  in An Anthology of Jewish-Russian Literature, 1801-2001: Two Centuries of a Dual Identity, 2 vols. Maxim D. Shrayer, editor. Armonk, NY: M E Sharpe, 2007, vol.2., Dialogism and Lyric Self-Fashioning, a collection of essays. Jacob Blevins, editor. Selinsgrove: Susquehanna UP, 2008, and in the book Vita Nuova (Philadelphia: R.E. M. Press, 1992).

ВАМ ПОНРАВИТСЯ:
Ян Пробштейн – «Дилан Томас. Новый перевод» (переводы)
Ян Пробштейн – «Одиссей вернется» (стихи)

Еще нет комментариев.

Оставить ответ