В Гефсиманском саду

В Гефсиманском саду

Ольга Константинова


Ольга Константинова о себе:

Родилась в 1986 году в Екатеринбурге. Искусствовед по образованию, интроверт по натуре, путешественник по призванию. Живу, учусь, работаю, играю, читаю, смотрю, стреляю, езжу; не участвовала, не привлекалась; не была, но непременно буду. Публиковалась узким тиражом на термокружках для кофе. И так далее.

 

*      *      *

Бизнесмен и политик М. встает в семь утра и не может вспомнить свой сон,
Делает двойной эспрессо в кофе-машине, завтрак без аппетита ест,
Какое-то беспокойство, будто на джипе тележное скрипучее колесо,
Бессмысленные телодвижения, острая страсть к перемене мест,

В девять звонит секретарше, говорит раздраженно, напоминанье напоминанью вслед,
И финальная просьба, в которой нечего, повторяю, нечего понимать.
Секретарша отменяет встречи, поджимает губы, через сайт покупает билет,
М. достает золотые слитки из сейфа, зачем-то складывает в дипломат,

Инспектирует в бумажнике набор документов, карточек и валют,
Особо тщательно выбирает галстук, надевает пальто и выходит в декабрь и снег,
Льется по улицам, как река, разноцветный журчащий люд,
А приглядись, и увидишь, как выделяется человек,

Свет из-под кожи, стремленье, предощущенье, чистый восторг,
Не понимает, что происходит, под крылом самолета Эвксинский понт.
К сумеркам М. стоит в середине чужой страны, где явны юг и восток,
Перехватывает поудобнее дипломат, садится в такси, покидает аэропорт.

Остановиться – значит услышать. Деревья, воздух, камень, песок.
Крупные зерна звезд рассыпаны сверху, если не нам, то кому?
М. неожиданно для себя отпускает водителя и шагает наискосок
По неизвестной морщинистой местности дальше и дальше во тьму,

Не понимает, что происходит, но быстро идет, хотя вообще-то устал,
Что-то постоянно шуршит и движется, это ночь над миром, как шелк.
Через четыре часа М. различает какой-то свет, а еще силуэты скал –
И немедленно чувствует облегченье: видно, сюда и шел,

Останавливается, перехватывает дипломат, зевает, глаза уставшие трет,
Слышит движенье ветра, и зов корней, и спокойный голос земли.
Осталось около километра – и М. узнает, что он здесь один из трех,
Узнает, что смирну и ладан те двое уже принесли.


ИЕРУСАЛИМ

1.

Здесь слова совсем другие на вкус и другие вода и хлеб.
Я ищу не гостиницу – море, куст. Не цитату – пещеру, хлев.
Я забыла думать, что пью и ем и каких ожидаю ласк.
Да, январь – но зачем же мне в Вифлеем, если перепись не началась?
Муэдзинам вторят колокола, громыхает садовник ведром,
По камням, где иду, где только что шла, да, вот тут – струился Кедрон,
Солнце, солнце, медом из мятых сот, рыбы в толще былой воды.
Этот город – почти невесомый сон. И война. И мечта. И дым.
Самолет в нестерпимой голубизне – росчерк белым наискосок,
У меня вчера был в ботинках снег, а сейчас в волосах песок,
Я стою на январском – летнем – ветру, повторяю: тода раба.
Интересно, если сейчас умру, с чьим же именем на губах?
Эхо эху что? Ответ, рикошет. Эхо вряд ли благодарят.
Я сейчас набор, чтоб играть им в шент. Две пригоршни всего подряд,
И зачем-то все это берегу. Не завидуй мне, не зови,
Не проси говорить – что еще я могу рассказать тебе о любви?
О глаголе to lose, о глаголе to live что еще могу рассказать?
Я стою среди гефсиманских олив. На минуту закрыв глаза.

2.

Ты говоришь:
– Я буду ждать тебя в Гефсиманском саду.
Когда я возвращаюсь,
сад закрыт,
около него
толпятся растерянные туристы.
Двадцатью метрами выше – кафе,
можно выпить кофе по-арабски,
крепкий и с кардамоном.
Спросят, где ты сейчас,
и самый точный ответ –
«в лете среди зимы».

Правила этой игры
придумываем не мы.

3.

У нас все было.
Можно сказать,
предложение многократно
превышало спрос.

У шампуня и жидкого мыла –
Запах болгарских роз,

У всего остального – необычный дизайн
(ломка привычности быта, загадки и вся фигня).
Выпрямляющее плечи слово «хозяин»
Обозначало тебя и меня,

«Все хорошо» делилось на «уже» и «скоро»,
Что там – ежедневные чудеса, удивительный сон?
И у ног лежал непознаваемый город,
Среднее между ковром-самолетом и внимательным псом.

За шесть дней я успела забыть, что значит «заплакать»,
Потеряла смыслы к слову «вчера».
У нас все было.
Это что-то вроде заплаты
Там, где раньше была дыра,

Это лето – и то, чему не могу придумать названье.
И теперь, зимой, каждое утро я встаю во весь рост,
В самой что ни на есть привычной, обычной, домашней ванне,
закрываю глаза
и чую
запах болгарских роз.


*      *      *

А.В.

Август пахнет каштановым медом, болотным дымом,
Август пахнет домом – призрачным домом детства,
Мы помахиваем сумками, прицениваемся к дыням,
Ослепительным, словно солнце, мягким, как темя младенца,

Улыбаемся подсолнухам, трогаем баклажаны, похожие на тюленей,
Кукурузные початки, влюбиться годится пора любая,
Почему бы не август, август пахнет медом и тлением,
Мы идем, мы участвуем, пробуем, но все-таки не покупаем,

Август пахнет рябиной – оранжевой и черноплодной,
Обступает нас подделками Арчимбольдо и всяких еще голландцев.
Напоследок можно купаться в прозрачных и очень холодных,
Жечь костры и выбрать все-таки не влюбляться,

Сумки бросить на берегу, средства связи, тексты – туда же,
И отправиться налегке, насколько это возможно,
В осень – и сразу дальше, если будет, куда там дальше.
У меня есть яблоко и красный швейцарский ножик,

У тебя есть я и бутылка с водой питьевою,
Посмотри, натюрморты Кальфа и Хема, глаз-то уже наметан.
Солнце катится, как дыня «туркменка», над головою,
Окружающий август пахнет хвоей, вином и медом.


*      *      *

Столько ос полосатых и тонких к стакану с сиропом,
Что протягивать руку за ним и не очень-то надо,
Газировка шипит, а ты так и стоишь, как сиротка,
У облезлого автомата,

Истекает не только суббота, но, в общем-то, лето,
Затихают фонтаны, надрывней скрипят карусели,
Опадают шары, чуть колышутся бледные ленты.
Будет дождь в воскресенье,

Это снова по лужам ходить, в отраженья не глядя,
Выворачивать зонт, вытирать его крылья о ветер.
Солнце грустной и нежной рукой по щеке тебя гладит,
Шепчет: бедные дети.

Кто любил, тот вернется, кто ждет его, тот уж не ты ли,
Неразборчиво знаешь: такое бывает, бывает.
Привезет ароматного меда в огромной бутыли,
Золотых караваев,

Привезет тебе новое лето, расправит в прихожей
И разложит в гостиной, как раньше палатку сушиться,
Будет пахнуть водой, загоревшей обветренной кожей,
Зверобоем, душицей,

Не придумала дальше, и ладно, какое там поздно,
Погляди на часы, это осень уже, елки-палки,
Еле теплое солнце, прощаясь, скрывается в соснах
Леса сразу за парком,

А в сентябрьских сумерках сбиты все координаты,
И неявны надежды, и напрочь размыты вопросы.
И упрямо ползут в твой забытый стакан с лимонадом
Деловитые осы.


*      *      *

Ольге Шкляровой.

Жаль, что не мы решаем, когда садиться солнцу, когда вставать,
Сколько длиться апрелю, в который день наступить октябрю.

Посмотри-ка: иней на ветках, хрустящий ледок, пожухнувшая трава,
Посмотри: а небо все ближе.
Не смотри.
Все равно смотрю.

Кто-то берет нас, насаживает на крючок и закидывает туда,
Рыбка, большая и маленькая, кто угодно – ловись, ловись,
Чувствуешь натяжение лески? Где-то ходят рыбьи стада,
Издалека запахло морозом, слышен сладкий девичий визг,

По тропинке к подъезду иди, контакты в телефоне листай,
Чувствуешь натяжение лески? Чувствуешь сталь крючка под ребром?
Говорят, когда ловят – это не больно, иди по тропинке, считай до ста,
Солнце – это блесна, а еще – что вычерчено пером,

То на небе не разорвать, начинается снегопад,
Птичьи следы две недели впечатаны в рыхлый наст.

Знаешь,
мы выбираем, с кем жить, с кем играть, с кем спать,
Но кого любить – кто-то выбирает за нас.


*      *      *

А.В.

открой вино как там дюшен канар
налей в стакан нет нету нещербатых
есть сыр есть чай смородиновый лист
по ком звенит не колокол комар
будильник в телефоне аты-баты
по нам по нам а мы зачем взялись

зачем мы здесь зачем у нас глаза
и пальцы рук скажи зачем же ими
друг друга исступленно гладим мы
зачем выходит зеркало из-за
плеча зачем нас делает другими
зачем оно не ведает прямых

зачем мы задыхаемся сейчас
зачем лежит рубашка на диване
зачем ты удивлен рассеян тих
зачем все то что есть вокруг и в нас
давно имеет звучные названья
зачем мы знаем их и помним их

зачем губами хлеб а в нем крючок
зачем жуя натягиваем леску
зачем вино горчит когда до дна

и кто-то кто тут вовсе не при чем
колышет кружевную занавеску
и в дом вплывает белая луна


ЦИКЛИЧЕСКИЙ МИФ

С первым мы познакомились на вечеринке, выходили курить на крыльцо, начали целоваться внезапно,
Возвращались, смеясь, он мешал коктейли, наливал мне стопку за стопкой,
Какие-то полосатые, разноцветные, сладкие, и я выпивала их залпом,
Кто мог знать, что на самом деле он такой отстраненный, такой жестокий.

Второй очень много говорил о надежде, а как-то раз вдруг назвал меня Викой,
Хотя я вообще-то не Вика, и кричал, что я дрянь и сука,
Смотрел бешеными глазами, швырял об стены, а в финале воткнул в меня вилку –
Повезло, не задел никаких важных органов или крупных сосудов.

Третьего я знала давно, третий вообще был родом из детства:
Мы встречались в гостях у тети Илоны и тети Светы, а у бабушек и подавно.
А тут я смотрела ему в глаза и все не могла наглядеться,
А потом он куда-то исчез, и я ему благодарна.

С четвертым мы много гуляли, смотрели на оттаивающие теплотрассы,
Он учил меня различать певчих птиц и громко свистеть в два пальца,
И, конечно, никто из нас про любовь не сказал ни разу,
Но мне нравилось засыпать с ним и нравилось просыпаться.

Пятый был самым нежным, самым веселым и самым юным из них – беззаботное поколение,
С ним я впервые сделала «солнышко» на качелях в парке культуры.
Я упивалась им, как цветущей черемухой – до головокруженья и отравления,
А потом обидела и оттолкнула. Конечно, сдуру.

Шестой любил одевать меня в платья и кружить, поднимая за талию,
Под настроение пел колыбельные тихим тенором.
Мы совпадали темпераментами практически идеально,
Жаль, не совпали темами.

Про седьмого говорили «странный», еще говорили «бедовый»,
Головой качали, удивлялись – а как ты с ним-то?
А он был фотограф и даже устроил мне фотосессию под водою,
Я очень часто пересматриваю те снимки.

У восьмого были глаза маньяка и пристрастье к простым настолкам.
Мы с ним летали в Рим, гуляли по Аппиевой дороге, полдня проторчали в Станцах.
Никто до него не рассказывал мне столько прекрасного, интересного столько.
Потом он уехал в Болгарию да как-то там и остался.

Девятый умел быть надежным и мои прекращать истерики,
Мне казалось, он все время со мной, хотя он все время был занят.
После него мне остались чудовищное чувство потери
И бездна, вглядывающаяся в меня темнеющими глазами.

На десятом я думала, что не выдержу, начну бить тарелки, визгливо заору ему «хватит»,
Но терпела, и как-то жили же днем, и ночью ведь как-то спали.
Помню, он однажды рассыпал розы по своей роскошной кровати
И меня туда опрокинул – обнаженной спиной на стебли с шипами.

Я ухожу от него под ветром, как будто бы под конвоем,
Думаю о том, что скоро замерзнет, перестанет струиться и капать,
И стараюсь не представлять, какими будут последние двое –
Мой ноябрь и мой декабрь.


*      *      *

Ничего не приснилось. Действительно, это цех,
Нас всех делали с одинаковым выражением на лице,
Правда, из самого разного материала,
На кого-то могло не хватить, очень часто брак,
В накладных пометка: назначенье и цель – игра,
Где графа про цену, там прочерк, что тоже значит немало,

Отгружали партиями, раздавали по одному,
Взгляд потом устремлялся в зеркало, как в тюрьму,
Симуляция единственного важного интереса,
И чем пристальнее глядишь, тем сгущеннее пустота,
У меня на спине этикетка, на ней название и состав,
Только не дотянуться ни прочитать, ни отрезать.

Так и представляется кто-то ворчащий: «Какой с них прок?
Кстати, а где срок службы и где гарантийный срок?
Хватит таскать их мне, уносите, ну их,
И какая, к чертям, игра, идите все на!» –
А потом он вдруг видит прочерк в графе «цена»,
Замолкает и подписывает каждую накладную.


*      *      *

этот запах зовется зной мазут креозот
поезда железо движение точка ру
человек неподвижен близится горизонт
за которым мечта превращается в долгий труд

вот торчат глаза и веснушки из свертка с названьем сын
и держать в руках совершенно не тяжело
человек неподвижен смеется себе в усы
оттого тепловоз тепловоз что везет тепло

сыну пять сыну семь это значит плюс семь жене
плюс морщинки пилюли баночки крэкс-фэкс-пэкс
человек не считает не думает он же не
пересек черту за которой не близость а секс

этот запах зовется старость тающий воск
чистота молоко белье больничный покой
пожилая пара садится на тепловоз
человек их сын с платформы машет рукой


*      *      *

… бабушка закатывала рукава почти что по локоть,
накладывала в тарелку каши, ссыпала шкварки.
Ну-ка, говорила, ложку – за Федерико Гарсия Лорку,
Ну-ка, говорила, ложку – за Эриха Марию Ремарка.
Я жевала и думала: повезло, что сегодня не манная,
Ненавидела бездонную бабушкину посуду
И набиралась решимости: ложку за Томаса Манна
Есть принципиально не буду.


*      *      *

Кажется, что на клавиатуре отпечатывается щека,
Когда на щеке отпечатывается клавиатура.

Меня учили, как учат плавать щенка –
Сразу бросив в большую литературу,
Еще объясняли: где мягкие обложки, там мелко и всякая муть,
Много приманок, болото, это почти что принцип,
Там легче, но выше риск увязнуть и утонуть.
Правда, где глубоко, там выше риск раствориться,
Выше риск захлебнуться, глотай за главой главу,
Хватит оглядываться на парты родной камчатки.

Я живу и барахтаюсь. Иногда даже кажется, что плыву.
Иногда мне мерещатся на воде мои отпечатки.


АЛЫЕ ПАРУСА

Небо по нижней кромке окрашивается алым,
Грей расстается с юношеской постелью.
Ему говорят: «талантлив, не гениален», –
Он слышит: «болен, конечно, но не смертельно».

Можно курить, пить ром и не слишком бриться;
Тот ли мальчишка на мачте, легок, проворен,
Сейчас предпочтет не слишком идти на принцип
И так покупает газеты, как ждут приговора?

Снова читает: талантлив, – и дышит дальше,
Жив, рассуждает, все тот же бисер, все те же игры,
Медленно, но стабильно идут продажи,
Редко, но метко приходит верный эпиграф,

Вечер, страница тридцать, десятый кегль,
Он бы газет купил, да некуда класть их.

А кто гениален, так это, пожалуй, Эгль.
Хуле, великий сказочник.
Мертвый классик.


*      *      *

Девочка с длинными волосами, со взглядом то слишком пристальным,
То невидящим и рассеянным абсолютно,
Наизусть читающая Симонова, «Сына артиллериста»,
На девятое мая, за десять минут до салюта,

Прислоняющаяся виском едва ль на секунду к лацкану
Папиного пиджака, надеясь, что незаметно,
В большинстве случаев шарахающаяся от ласки,
Сама себе придумывающая приметы,

Разумеется, хорошие, разумеется, все сбываются –
В самых лучших традициях локальных детских мистерий,
Девочка, предпочитающая футбол и джинсы бантам и вальсам,
Боящаяся терять, не задумывающаяся о потерях,

Двадцать лет назад бывшая мной, ставшая воспоминаньем,
Максимум – отпечатком света на фотопленке,
Научи меня делать так, чтобы время случалось не с нами,
Научи меня знать дорогу дальней и легкой,

Научи, я же до сих пор ищу какие-то шансы,
На что-то надеюсь, путаюсь в следствиях и причинах –
Так горловина песочных часов пытается сжаться,
Чтоб успеть задержать хотя бы пару песчинок.


*      *      *

ремонт моста и блеск воды и цинка
идем в обход в последний что ли раз

(и призрак детства там где руки в цыпках
снег
но трава по рекам теплотрасс
«секретик» мой в газоне у сберкассы
и винни пух на носовом платке

нашла что вспоминать не отвлекайся)

натянутая нить
рука в руке

пунктир следов ботинок и балеток

надежды есть но больше нет чудес

не надо никакого «напоследок»
рви здесь

болят виски меняется погода

идем скорей

метафора проста

ремонт моста но за четыре года
они не починили ни черта

привычка боль невнятные причины
усталость пустота смешенье зон

о чем сейчас идем о чем молчим мы
о чем просяще смотрим в горизонт

заброшенная школа мимо мимо
но нет давай туда

рука в руке

и сразу в холле
мусор
пианино
и свет косой из дырки в потолке

смешное слово страшное расстаться

и вечность за облезлыми дверьми

на клавишах прохладных отдых пальцам
на пробу ткни и будет до ре ми

Tags:

Еще нет комментариев.

Оставить ответ