Веревочка к веревочке

Веревочка к веревочке

Татьяна ВольтскаяТатьяна Вольтская родилась и живет в Петербурге. Поэт, эссеист, автор девяти сборников стихов – «Стрела» (СПб,1994) , «Тень» (СПБ, 1998), «Цикада» (СПб, 2002), «Cicada» (London, Bloodaxe, 2006), «Trostdroppar», (Стокгольм, 2009), «Письмо Татьяны» («Геликон Плюс», 2011), «Из варяг в греки» («Геликон Плюс, 2012), «Угол Невского и Крещатика» (Киев, «Радуга», 2015), Избранное (СПб, «Геликон Плюс», 2015).

В 1990-е годы выступала как критик и публицист, вместе с Владимиром Аллоем и Самуилом Лурье была соредактором
петербургского литературного журнала «Постскриптум».

Стихи переводились на шведский, голландский, финский, итальянский, английский языки.
Лауреат Пушкинской стипендии (Германия) и премии журнала «Звезда» (Санкт-Петербург).

Работает корреспондентом радио «Свобода/Свободная Европа».



* * *

Узловатое древо Кракова,
Облепленное разноязыкою мошкарой,
До блестящего лакомой,
Тяжкие гроздья улиц с черепичною кожурой,
Брызжущие каменным соком,
Гнущиеся от молока и меда стены, углы, столбы,
Красавицы, глядящие из окон
В разбитое зеркало толпы,
Омывающей перезрелые
Плоды костелов, заскорузлый собор –
Сухой шиповник, утыканный стрелами
И крестами, из кирпичных пор
Еще источающий благоухание
Бывшей любви.
Мимо, мимо – искупленные, коханные,
Позабывшие, чьи
Они дети – в сладкий квартал еврейский –
Нынче богемный – галдящие, как воробьи,
Слетаясь на запах властный, кофейный, резкий, –
Не замечая, что идут по колено в крови,
И что уличный столик с салфеткой розовой,
Дребезжа, сползает во тьму на границе Кракова –
По улице Иосифа без Иосифа,
По улице Иакова без Иакова.


* * *

Что-то печка не разгорается,
Что-то каша не согревается,
Что-то мне о всемирном заговоре
Все бубнит сосед, и гроза на дворе
Собирается – то расходится,
То сгущается – жить не хочется.
Оживают они, драконы те.
Больно тонкие стены в комнате,
Забегай туда – скорей-скорей,
Оставляй за дверью май
И дитя своё еврейское
Крепче к сердцу прижимай.


* * *

Что, не спится, мой дружочек?
Стены, травы, гаражи,
Ночь кузнечиком стрекочет,
Над бессонным ворожит,
И комар летит куда-то,
Завивает виражи,
Натыкаясь на заката
Меркнущие витражи.
Я приснюсь тебе, раз надо,
Только руки положи
Мне на плечи – над дорогой,
Над заросшим пустырем.
Надо нам совсем немного
Перед тем, как мы умрем.


* * *

Дождь глядит глазами круглыми,
Содрогается, течёт
По земле, по недолюбленной,
Как детдомовский дичок –
Расцарапанной, расчесанной,
В цыпках красная рука,
И до хартии, до Чосера –
Поле голое. Века.
Что мы здесь забыли? Я тебя
Вижу, словно сквозь стекло.
Беззаконные объятия,
Бесполезное тепло.
Будто в поисках сокровища,
Каждый вьётся, одинок,
Так, веревочка к веревочке –
Затянулся узелок.


* * *

Послал мне тебя Господь,
Как музыку и слова:
Не воду носить, не дрова колоть,
А чтоб я была жива.

Что же у нас с тобой
Общего, мой дружок?
Ни чашку, ни ложку, ни полку с резьбой,
Ни обувной рожок,

Ни жизнь нам не разделить,
Ни смерть, как сказал поэт,
Ни глины комок, ни поле вдали,
А детский один секрет

Про общую нашу ложь –
Под вишенкою в саду,
Куда ты, калиткой звякнув, придешь,
Куда я к тебе приду,

Где призрачное гнездо
Совьем с тобой до утра,
Жадно
под мокрой дрожащей звездой
Касаясь пером пера.


* * *

Есть у измены призрачное родство
С крылышками Гермесовыми: жену
Или быка… Священное воровство
Жалуют боги, сглатывая слюну,

Провожая вздохом чужое добро,
Выжигая взглядом, не ведающим стыда,
На вожделенной коже свое тавро.
Древо желанья растет на краю пруда,

Вьются вокруг певучие комары,
С веток упругих каплет молочный дождь,
Ну, а плоды, сокрытые до поры, –
Пусть мы не боги, – вернешься и украдешь.

Нет, мы не боги – их разъяренный взор,
Ханжеский возглас однажды настигнет нас.
Вряд ли мы вовремя прыгнем через забор –
Схватят, конечно. Только бы не сейчас.


* * *

Прижимаясь ухом к мужскому плечу,
Женщина слышит отзвук большой волны,
Окатившей ее, пусть даже параличу
Сон внезапный подобен, вернее, сны,

Проплывающие по венам, как косяки
Мелких рыб лучистых, вливаясь в круговорот
Темной крови, дремучей ревности и тоски,
Так никем и не узнанной – как народ,

Из ворот выходящий ночью – вернее, врат:
Тихий говор, топот, блеющие стада.
И она встает и уходит – чтоб спящий враг
Не видал ее бедер, белеющих, как врата.


* * *

Расстоянье – любовный напиток,
Электричка шумит в голове.
Из цветных перепутанных ниток
Колкий луг, узелки на траве.

Никакая летучая встреча
Не заменит набухших длиннот
Ожидания, потных колечек
На виске и потерянных нот

В душной, за ночь испорченной пряже,
Полной шелеста, стрекота, сна.
Пенелопа гуляет на пляже,
Точно зная – она не нужна

Одиссею, поскольку дороже –
Не касанье пустующих рук
И волос, не хваленое ложе –
А пространства натянутый лук.

А она – лишь виденье, чужая
Тень цветная, мишень на стене.
Милый мой, я тебе не мешаю
День и ночь тосковать обо мне?


ОДА НА ПОГРУЗКУ МЕБЕЛИ

Как Рим сжигал играющий подонок,
Агенобарб,
Поджечь бы свалку этих тумб, котомок,
Весь этот скарб:
Всех этих книг не перечтет потомок,
И даже бард
Не воспоет – хоть безголос, но тонок.
Итак, на старт.

Вот зеркало, кишащее тенями,
Зачем оно?
Чтобы войти и с ужасом ногами
Нащупать дно.
Ни супница, ни розы на фарфоре
Мне не нужны,
Но по легенде, их купили вскоре
После войны,
Везли в трамвае, пересилив давку,
Обняв края
Коробки – и отправить их в отставку? –
Ну, нет, не я!

Зачем тебе шкафы, скажи на милость,
Куда ты прёшь
Все барахло, которое скопилось,
Всю эту ложь –
Пальто, пиджак, слежавшийся, как силос,
Свинцовый дождь
Томов, что ты прочесть уже не в силах,
Заколки, брошь
Со сломанной застежкой, банки, мыло:
Не парься, брось!
Поберегись – тебя обходят с тыла,
Беги – авось
Укроешься куда-нибудь от вещи,
Везде, всегда
Растущей из любых щелей – похлеще,
Чем лебеда,
И врущей о тебе, как сивый мерин:
Не ты, любя,
Ее степенно выбрала, примерив, –
Она тебя
Лукаво приманила дешевизной
И простотой,
И быстротой приготовленья жизни.
Ее настой
Весь выдохся в стенах, пустых, как небо
В дорожках слез.
Смотри, комод к ноге прижался – немо,
Как старый пес.


* * *

Лето, веселящее, как пунш,
С пламенем сирени,
Поверху танцующим, из луж
Пьющим озаренья,

Отраженья, вспышки огоньков.
Только ночи с краю
Холодны, как лезвия коньков,
Что висят в сарае.


* * *

В еловых жилах моей избы
Течет ледяная кровь:
Топи не топи, готовь не готовь,
А холода не избыть.

В земле моей, поросшей быльем,
Живет вековой испуг.
Обнять бы ее, прижать бы ее,
Да все не хватает рук.

Река по жилам моим течет,
И водорослями со дна
Всплывают лица и имена,
Которым потерян счет.

И елка стоит над моей избой,
Колючая, как страна,
Куда судьбой занесло нас с тобой.
Но мне не будет страны другой,
И я у нее – одна.


* * *

Никогда еще жизнь не казалась такой манящей,
Словно бабушкин чуть приоткрытый ящик
С нитяными перчатками, страусовым пером,
Театральным биноклем в мягком футляре желтом
И сандаловым веером, пахнущим, как перрон
В незнакомой стране.
Диковинки, что нашел ты, –
Перед дверью, которая вроде не заперта,
Но лежит перед нею мерцающая черта
Заповедного света, и отблеск его двоится
Но потертом коврике, пискнувшей половице,
На крахмальном облаке, вымытом добела,
На картошке в крутом пару, в щегольском мундире,
На судьбе, в затылок целящейся, как в тире,
На мать-мачехе у крыльца, на твоем лице,
На верхушках закатных елок – и там, в конце.


* * *

Как замирает голос – так меркнет свет.
Это не сумерки – судорогой свело
Видимый угол сада, лучи в листве.
Вот оно что светило и что цвело,

Заводило таинственные часы
С маятником летающим кровяным,
Вот что блестело искоркою осы
В блюдце варенья, вот что – к мирам иным –

Ключиком – поворачивалось внутри
Летнего дня, в движение приводя
Ветки, детей, собак, на краю горы
Дальнюю тучу с косой бахромой дождя.

Кончился голос – точно иссяк завод
Музыкальной шкатулки. Замер сосед, плечом
Подперев забор. Жена его не зовет.
Говори же. Какая разница. Ни о чем.

Еще нет комментариев.

Оставить ответ