Вот праздник

Вот праздник
Борис Кутенков. Фото Екатерины Богдановой

Борис Кутенков. Фото Екатерины Богдановой

Борис Кутенков – поэт, литературтрегер. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (2011). Автор трёх поэтических сборников. Стихи публиковались в журналах «Урал», «Волга», «Новая Юность» и др., критические статьи – в журналах «Интерпоэзия», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы» и мн. др. Стихи вошли в лонг-лист «Илья-премии» (2009), лонг-лист премии «Дебют» (2012), критика – в шорт-лист Волошинского конкурса (2011), премий «Дебют» (2014) и «Белла» (2015). Редактор отдела критики и публицистики журнала «Лиterraтура».



* * *

марсианин живёт полупьян неуместен и розов
среди трезвых земных азбук морзе порезов неврозов
в небе родины свет а под ним золотая руда
и не видит никто как война за войною
отделяется тельце его кровяное
и становится блудом труда

он ещё состоит из пунктиров и точек
выгребных ипотек и некупленных тачек
капилляров заросших сожжённой травой
но меняет обличье цветной переводчик
но качается сердце отвергнутый мячик
превращаясь в блистательный сбой

астроному мерещится тортик на тысячу свечек
близорукому мнится чем дальше тем чётче
не гуляющий сам по себе оторвавшийся тромб
а спешащий без меры смешной человечек
но внутри прорастает невидимый счётчик
из несделанных дел и нехоженых троп

лишь порою в чужую отдельность врывается птичка
прочь обратно стрелой марсианской сестра-одиночка
то не цепи звенят не её дорогие понты
то горит заклинанье – молчанье в любом разговоре
и ночами гудит подожжённое море
несравненной моей глухоты


* * *

Когда под ногами то пепел, то дым, –
не парьтесь, поручик Голицын, –
язык открывает стрельбу по своим,
ползёт и в потёмках двоится,
звенит и сверкает, велик и могуч,
из боли и солнечной пыли, –
как будто младенца закрыли на ключ
и люльку светло подпалили;
тик-так его время – огонь на ветру –
так тихо, что слышно у входа:
– Эй, пепел, я песня, я весь не умру, –
и, вторя ему в погорелом пиру,
гудит пустота и свобода:

– Я огненный карцер, я воля Петра;
одним – богатырь из печного ребра,
всем прочим – зола и обуза;
корону мою истрепали ветра
и санкции евросоюза;
сдвигаю планету безбожной рукой,
скосив окулярные бельма,
и мёртвые разом теряют покой
под этот напев колыбельный,
и просят, свирели держа на весу,
сжимая тюки и билеты:
для чёрного хлеба – соринку в глазу,
для песни – беду посветлее.


* * *

На побывку вернулся из смерти солдат,
слышит голос весёлого Бога:
«Ты откуда, детина, и скоро ль назад?
Что за думу несёшь мимо вех, мимо дат?
Видишь злато – греби на дорогу».

Отвечает солдат: «Ничего не возьму,
не хочу ни горчащего млека,
ни болящего сердца впридачу к нему,
ни надёжной тюрьмы, ни побега;
ни гордыни босяцкой, ни щедрых даров –
хоть от Бога они, хоть от века.
Я давно уже музыка, вечность без слов,
и не надо мне прав человека.

Человек шевелит золотым плавником,
прячет тайну вблизи уловимо,
держит флягу с вином и семейный альбом,
создаёт из ребра двойника на потом,
как запасы на чёрную зиму.
У него – без конца и без края тоска,
всё – творенье руки, осыпанье песка,
вновь беда без конца и без края;
мне же в чашу – любая водица с лица,
а к чему прикоснусь – всё бессмертье, пыльца,
невеликая пыль золотая.

Человек разевает бессмысленный рот,
обживает печаль, как тетрадку без нот,
бьёт ножом в родниковое брюхо;
у меня же – безводье звенит и поёт,
а едва позову – подступает народ,
эти полчища зренья и слуха.

Я попробовал счастье – да скучно оно:
невод с рыбкой одной, неглубокое дно,
по-соседски глядит близоруко;
всё отдал – и не жаль разбазаренных дней,
берегу лишь зарубку от крепких цепей
да прозренье смертельного звука».


* * *

по радио звучит печальное
под йодом дотлевает пробочка
а кто-то достаёт перчаточку
и смело нажимает кнопочку
кому на кон монету медную
кому ложиться в землю мёрзлую
а кто-то надевая сменную
легко проходит в смерть гримёрную

там перед ним ошибки прошлого
сто мнений правые и левые
все карты вещие разложены
и слепнет город под обстрелами

страданья потайного вертера
гаданья грошик нарисованный
и землю что напрасно вертится
он видит в дырочку шприцовую

вот праздник и гостей немерено
салатный флёр забота ложная
он синий шарик ставит медленно
на место как ему положено

пойдёт налево песнь базарная
жара медовая пчелиная
он провожает гостью за руку
внезапную и молчаливую
она уходит выбрать равного
чего коснётся тлен и золото
и на земле бело и мраморно
и в небесах легко и молодо


* * *

как прижатый вагонной дверью щегол
слышит весть о вещах незабываемых
от иосифа кобзона и оксаны фёдоровой

как цепная ласточка бьётся в чужое стекло
неизменно притянутая обратно
выучившая всё назубок

так современный тонио
принимает на веру танец инги и ганса
белокурых и голубоглазых
работая не покладая пальцев
не сходя с дороги

… из каких ещё горних сфер
донесётся прямая весть
что не ждать коня и полцарства?..

но из браков и срывов как пунктирный штрих
рождается бог
вопросителен
неровен
одинаков


* * *

Девочка, скорлупка, недотрога,
тяжкая, как обретённый Крым, –
видишь монумент большого бога,
бывшего когда-то молодым?..
Звёзды в небо вкручивал, как лампы,
звук цедил из раны пулевой,
знал предел завинченной и сладкой,
цену знал межзвёздной и кривой;
стал неюным, бронзовым, отдельным, –
это, знаешь, детка, не со зла:
сладкая прошла – не поглядела,
звёздная спасала – не спасла.

Всё в тебе, сердечко молодое,
гнёздышко, весна, секир-башка;
пересыпь же из своей ладони
в землю золотого порошка.
Где поют расщелины меж рёбер –
прутья разожми, подуй, вдохни;
пусть растёт из косточки вишнёвой
сад небесный гибели сродни;
под ребром полёта ждут качели,
рвутся мины, всходят имена;
слышишь, в бронзе, как в игле кащея,
в бой идёт подземная страна.
– Я из крови, – говорит, – из плоти,
первый-первый, я оживший стыд;
яблоком хрустит, мотор заводит,
тает, слепнет, в прошлое летит.


* * *

Серафиме Орловой

I.

по третьему звонку гаснет свет

из тьмы выступает
человек из плоти и крови

тень твоя и отделившаяся юность
живущий автономной жизнью шанс на счастье
(«с чего ты взяла, Надя, что должна быть счастливой?»)

зеркало опознаёт его по особым приметам
родинке на правой щеке
желанию охватить всё на свете
ты опознаёшь безошибочное движение времени
по отсутствию общего культурного кода
вавилонскому безъязычию

мы были две живых души
но неспособных к разговору

каждый говорит слова
на русском языке
из букв алфавита
«с уважением, такой-то»
«читал вас в периодике и читать намерен»
«поздний гандлевский мне нравится больше, чем ранний»
«твоя искренность заслуживает уважения»
«ключевым различием между нами является…»

паузы между телами соприкасаются
детонируют от случайного разряда

каждый отправляется обживать персональный ад
фейсбук записные книжки иные иллюзии соприсутствия

в зале включается свет

II.

как цепная речь толкается изнутри
чёрный лебедь вспархивает с плеча
немота наряжается наготой
зеркальной гудит лакуной
к человеку вторгается отвори
в еврозону без визы в свет его белокурый

говорят ей не сторож я птицам твоим цепным
не советчик не врач обречённой речи
у меня погремушка в руках золотой кыштым
откровений чужих ларец
обретённый дым
подожжённый дом
задохнёшься ступай далече

кому мать родна кому цепь длинна
путь спрямляя сойти не даёт и звенит и блещет
всё при тебе внутренняя война
космоса глубина ужаса тишина
чёрная тень нерождённой вещи

выбить дно и выйти в срок
там на донце жизнь иная
если нет иных дорог
остаётся хоть какая

и отпрянуть как от удара в лоб

опытом замолкая
музыку извлекая


* * *

среди грима своих непреложных значений
уверений что гений сомнений мучений
восковых двойников непостижных уму
человек словно дырчатый воздух осенний
непростительно ясен себе самому

ключник личному аду
не сторож внезапному брату
он лежит на песке укрощая старинную рану
дурачок с дарованьем застрявшим в губе
между музыкой сфер и разбитым корытом
не умеющий сладить с распавшимся бытом
но зато офигительно властный в себе

всё при нём
детский зов перебранок балконных
смыслы арф домофонных звонящих по ком-то
клад замедленных действий
взрывное письмо
глядя в звёздное небо сухими глазами всё чаще
он всё реже винит молодых отрезных и летящих
так оно получилось само

минул залп миномётный укрывшись до срока
светофор не мигая легко освещает дорогу
резвой юности мельничной и ветряной
то что было огнём холодит как простая простуда
и катается речь-правота словно бунт из-под спуда
рассчитавшись на первый-второй


* * *

Асе Климановой

И, вернувшись, я Отцу ответила:
Да, Отец! – твоя земля прекрасна.
А. Ахматова

I.

Два пути у всякого: сорная речь-ограда,
холмик трын-травы, непролазица, бурелом,
или – ужас земной оглядеть из рая,
правды в рот набрать, красоту затаить о нём.
Так – молчанья бескровный грифель острей заточен,
так – отчётливей счёт, если в Отчих объятьях – дом;
что за правду, сестрица, узнала о здешней ночи,
что за тайну узрела, взлетев над родным гнездом?..
Богу – жест: на безумный Твой – не отказ ответом, –
прочь язык вероломный, себе забирай людской, –
нет: узнавшая тот – акварельным рисую этот,
свет храню путеводный, жемчужинку за щекой.

– Не гляди за окно, пушинка – чтобы не омрачало
ничего совершенства холста – живи лишь в себе самой…

Но душа за пределы взглянула – и замолчала,
и вспорхнула – заоконью упрёк немой.

II.

Перед тем, как замолчать,
надо речь без провожатых
в путь невидный снарядить;
горе в бочку запечатать,
ужас по морю пустить.

Тили-тили-тили-бом,
слышишь звуки за углом?..
Это ангел речи сорной
с каждым звуком входит в дом.

Он ладонь твою погладит,
что-то станет напевать,
на кровать легко присядет –
целовать и убивать.

Будет детство отнимать,
будет годики считать.

Ти-ри, ти-ри, ти-ри-ри,
дверь пошире отвори,
видишь, немота святая
у него внутри?..

Ты открой ему секреты,
время потяни за хвостик,
расскажи свои мечты,
так скажи: любезный ангел,
милый ангел сорной речи,
дай немного немоты.

III.

Возьми себе из речевого ила,
со дна того, что произнесено, –
свистульку, песню с будущим дебила,
монетку, золотую, как зеро;
из ада языка, из тьмы фейсбука,
всего, что есть ещё не ты, –
возьми пластинку медленного звука,
горячую просфору немоты;
пусть в жизни – сор, в тетради – сон небесный,
ты в нём – заданье, снаряжённый гость;
потом – легко приподнимись над бездной,
над всем, что не досталось, что сбылось;
там в зеркале – собрат, старик-ребёнок,
пускай не по тебе его пути,
но – общий звук, от пенья отделённый,
но – смерть его, что изнутри скребётся,
не выпусти – и в песню преврати…


* * *

I.

Преломи со мной румяные хлеба,
по грибы сходи, а может, по гроба;
сказка кончится, соврёт, что не была,
сядет, странная, на уголке стола.
Обойди со мной барханы и пески,
расскажи про смерть на краешке тоски –
как шатается, ослепшая, во мне,
ржавый чайник согревает на огне;
баю-баю, не дано предугадать,
как откликнуться, где петь, где тосковать,
где укроется окольная свирель
от беспамятства за тридевять земель.

Знаю, где-то есть долина быстрых рек,
где тоскует безымянный человек;
у него на безымянном золотой,
смерть в кармане, крепкий камень под пятой,
за душой – павлиний хвост и три рубля,
а на шее – безымянная петля.
Если встретимся – друг друга не поймём,
не узнаем в отражении больном –
долго будем с отраженьем совпадать,
в зазеркалье всё стрелять, не попадать;
зазеркальюшко – две птицы у виска,
долог путь, да только пьеса коротка.

II.

Никогда ничего не смогу удержать –
ни огромную детскую жизнь,
ни сизифову смерть – можно руки разжать:
шар земной, понемногу катись.
Я бессмыслицей был, вундербаром, трудом,
Богом был и царём без пяти;
космос в руки – достраивай начатый дом,
отпускаю, малютка, лети.

А не хочешь – взорвись, разлетись, как пыльца,
в чьи-то двери вломись наугад;
так велит просиявшее имя Отца,
так хотел опрокинутый сад –
слух, открывшийся настежь до боли ушной,
взгляд, разверзшихся далей темней;
нет, не мучай, в раздвоенном сердце не пой –
нам идти не по этой Земле.

Эта весть – узнаю – никогда не лгала,
только чётко стирала следы:
видишь, Бога подобье – подобье стола,
хлеб и спирт у могильной плиты.
Оживают цветы – и из прочих миров
слышен дружеский хруст позвонка;
льётся песня-щегол, бьётся птица-минор,
в новой жизни поётся строка.
Сердце в рёбра запрыгнет за общим столом,
снова выпрыгнет прочь из ребра;
длится тело без музыки, прёт напролом,
дышит почва, проходит игра.


* * *

бьётся бабочка – песенка перекрёстка,
тщится, ищет сразу семи дорог:
золотым сеченьем её полоска,
музыкой заряженное фиаско,
после – космос, планета, Бог:

– знать, и трёх не вышло – одна сквозная, –
потирает руки нещедрый рок:
точит стержень песенка навесная,
крутит-вьётся петелька заводная,
не взлетает лодочка-кувырок –

ан – в тряпице пёстрой в бессмертной рвани
свет сверкает морщится метроном

счёт надёжный в руках умельца
медленная фабрика убыванья

звук прощальный тающий за углом

ВАМ ПОНРАВИТСЯ:
Персональная страница Бориса Кутенкова на «Текстуре»

Еще нет комментариев.

Оставить ответ