Впервые не с властью

Впервые не с властью

Мария Малиновская ТекстураМария Малиновская родилась в г. Гомеле в 1994 году. В настоящее время живёт в Москве, студентка Литературного института им. Горького. Член Союза писателей Беларуси.

Победитель фестивалей: «Пушкин в Британии» (Лондон, 2011), «Ветер странствий» (Рим, 2011), «Арфа Давида» (Израиль, 2013).

Лауреат премии им. Д.С.Лихачёва (Санкт-Петербург, 2010), премии «Молодой Петербург, 2012», Гран-при «Илья-премии» (Москва, 2013).

Публикации: «Литературная газета», журналы «Новая Юность» «День и ночь», «Дети Ра», «Зинзивер», «Студия», «Эмигрантская лира», «45 параллель», «Артикль», «Новая Немига литературная», альманах «Илья» и другие издания.

Автор поэтического сборника «Гореальность».



*      *      *

По дереву взбиралась мышь.
Её норку разрыли, перебили детёнышей.
И она лезла прочь от земли,
цепляясь маленькими прозрачными коготками
за наросты коры.
— Какая хватка! – гомонили птицы.
Уставившись в дневное небо
не приспособленными к этому
слезящимися глазками,
она карабкалась к верхушке чужой, нежеланной жизни,
только чтобы не смотреть вниз.
— Добьётся своего! – галдели птицы.
Так мышь почти ослепла
и сделалась летучей.
Прослыла подвижницей эволюции –
первичного искусства,
уступившего было постмодерну науки.
И выяснилось множество причин,
по которым она, засыпая,
повисает головой к земле.


*      *      *

Ночь развивалась под самым рассветом у дня
Неустранимой физической патологией.
Чуть проступали в явь берега пологие,
Соприкасаясь и мягко друг друга тесня.

Русло местами виднелось, усеяно донками.
Створки сухие сдвинув, последний моллюск
Словно пытался уверить: «Ещё молюсь».
Мёртвые створки казались предельно тонкими.

Врыты носами в реальность, ближе к домам,
Лодки стояли с прибитыми к днищам вёслами.
Дети из них неизменно вставали взрослыми,
Взрослые плакали в голос и звали мам.

Сцинков ловили да змей, объедали кустарники,
В землю смотрели, одними губами жуя.
Пока не убили обоих, держал воробья
В клетке высокой узенькой плотник старенький.

Дороже всего продавались чучела рыб.
У кого-то, по слухам, ещё сохранился аквариум.
Водопровод не чинили, привыкнув к авариям.
На указателе города значилось: “R. I. P.”

Дни начинались и длились по пять одновременно.
Ночь истощала каждый такой изнутри.
Каждый кончался проблеском новой зари,
Зыбкой границей небесных Омана и Йемена.

Из дому, трижды плюясь, выметали мираж.
Он подступал всё настойчивей, необъяснимее –
Паразитический редкостный вид метонимии.
Не было смерти. Жизнь совершала демарш.


*      *      *

И за моей спиной часы огромные,
И ты идёшь ко мне, ещё не узнанный.
Давно затвержено, что amor – omnia:
И «бремя слёз на ны», и «бремя уз на ны».
Из тьмы застывший зал следит за стрелками.
Они идут навстречу, тихо, медленно.
Их отсветов прямых растёт во тьме длина.
И жизнь перебирает обгорелками
Прошедших лет, хвостами мракопесия.
В проходе ты – не в коридоре замкнутом.
Акт о помиловании – поэзия
Любимой женщины. Как по глазам кнутом,
Блестящий дождь ударил, с высоты сеча, –
Земле, поднявшей голову косматую.
«Читай – в лицо необозримым тысячам,
Когда, лицом к десятку, сам скомандую…»
И эта тьма людей – совсем не тьма ещё,
А просто тень страны – за синим кителем.
…И ты из тьмы, пока не понимающей,
Проходишь к сцене покорённым зрителем.


*      *      *

Я же была пироманкой – божественного огня…
Ты на меня смотрел сквозь стёклышко из угла.
Тело вжимали в пол три выдубленных ремня.
Я себя славно жгла, я себя славно жгла!
Ты стёклышко опускал, записывал за столом
Со слуха мои стихи, молча рыдал в кулак.
Музыка эта была – сущий металлолом.
После давал листки, дверь открывал: «Всех благ».
Что же там было с тобой? Что же там было с тобой?!
Не было сил подсмотреть – еле плелась домой.
Позже узнала, что ты занимался фигурной резьбой
По телу, для прочности раны порой обшивал тесьмой.
Мне об этом сказали врачи, кто вызвал – понять не могу.
За гóд без тебя сгорели амбары и сеновал.
Я извивалась, тёрлась спиной в подожжённом стогу.
Ты меня с пёсьей мордой день в день и час в час рисовал.
Дома наплывали на море, так виделось издалека.
Рыбацкие лодки плыли вверх дном – вниз рыбаком.
Будто пейзажную лирику этого уголка
На слух записал Творец, с автором не знаком.
Когда ты вернулся, вырвал из пола все три ремня.
Прикрутил кандалы. Я легла на раскрошенный старый лак.
Сквозь стёкла очков неотрывно, в затяг посмотрел на меня,
Как будто заранее непрекословно желал «всех благ»…


*      *      *

У меня опустились руки.
Опустились настолько,
что притянули к земле,
и я села
посреди улицы
в час пик.
Наверно, не было человека,
который бы меня не разглядывал,
наверно, они думали,
что я пьяна –
ведь никто не представлял,
что у меня просто
опустились руки.
У меня опустились руки,
а значит,
я больше не смогу писать.
Тем лучше.
Последним,
что черкануло,
чем чиркнуло – и не зажглось перо,
были слова другу:
«Позаботься
о маме».
Я никому
ничего
не хочу
показывать,
но ни от кого
ничего
не хочу
скрывать.
Я просто знаю,
что меня не становится…
Да, меня не становится,
и я опускаюсь
на холодную влажную плитку
посреди улицы
в час пик.
Меня обходят,
меня не обходят,
толкают,
я слышу хохот,
ещё отчётливее – шёпот,
ещё отчётливее – мысли,
но мне до них нет дела.
Наверное, оттащат к стене дома,
наверное, вызовут скорую,
ведь никто не подозревает,
что у меня просто
опустились руки.

И так каждый день
быстрым шагом,
спрятав руки в карманы,
я возвращаюсь домой.


*      *      *

В каждом плафоне сидела на лампочке птица,
Брюхо и лапки жгла, мотыльков глотала.
Так освещались в городе три квартала,
Если, конечно, мрак успевал сгуститься.

Мертвецов муровали в полы, потолки поднимали,
По ступеням веками считали число поколений.
Над горизонтом, точно залёжки тюленей,
Темнели стада климатических аномалий.

Спали на голом полу. Детей укрывали.
Подметать запрещалось – мыли. Ковров не стелили.
Дома походили на башни в романском стиле.
Время слонялось в означенном интервале.

Кости куриные в мисках носили цыплятам,
Пахли, как с холода – свежие дикие ели,
Жались по стенам и говорить не умели
Бледные женщины с непонимающим взглядом.

Мужчины украдкой взасос целовали ружья,
В блаженном сонливом мечтательном отупенье
Друг на дружке все твари являли живые ступени,
По воде расползались овалы и полукружья.

Птицы слетали с плафонов, едва рассветало,
Лампочки гасли мгновенно, необъяснимо.
Города не было для проезжавших мимо –
Только три странных оторванных спящих квартала.


*      *      *

Толпа вызывает священника криками «бис».
Толпа выступает с молитвой на транспаранте.
Твой авторский почерк в абстрактных картинах убийств.
Мы авторы схожие – модусом операнди.

Преследуют нас одинаково: школы одной.
Ты режешь людей в андеграунде. Я – сочиняю.
Мейнстрим коренной с дурновкусицей пристяжной
Опять переходит от дяди Митяя к Миняю.

Обыденность мира вращается, как шестерня,
Зубцами вертя колесо самых жутких фантазий.
И чувствую ночью, что где-то читаешь меня,
И воздух кусаю, крутясь в непрерывном экстазе.

Ты мне отвечаешь. Как прежде Есенину Блок.
Твой творческий путь узнаю по прямым репортажам.
Впервые не с властью – с поэтом такой диалог.
Почти равносильно шокируем эпатажем.

И это ещё не всерьёз, деликатно, щадя.
Конечно, спокойней сейчас не заглядывать вдаль, но
Предвижу твои инсталляции на площадях.
Зови.
Почитаю там.
Будет концептуально.

Tags:

Еще нет комментариев.

Оставить ответ